Жена двух драконов

Глава 12 Раненый дракон

В голове все еще звучал голос незнакомца — глубокий, бархатный, посеявший ядовитые семена сомнения. «Кто он на самом деле?» Вопрос вытеснил горе, вину и даже страх, став центром вселенной, темной звездой, вокруг которой вращались мысли. Поглощенная новой загадкой, Венетия почти не заметила, как тишина дворца взорвалась.

Она попала не в спокойные коридоры, а в эпицентр урагана. Воздух стал тяжелым, спертым, пах потом, жжеными травами и чем-то тошнотворно-сладким — свежей кровью. Полумрак разрывали огни десятков факелов, которые слуги несли, не заботясь о копоти на стенах.

Дворец превратился в развороченный муравейник. Люди бежали, с лицами, искаженными паникой. В этом хаосе сквозила страшная, лихорадочная целеустремленность. Младшие служанки тащили медные тазы с водой, пажи неслись с охапками полотна, экономки выкрикивали приказы, указывая на кладовые с мазями и инструментами.

Венетия замерла. Первая мысль, острая, как игла, вонзилась в сердце: «Випсаний». Нападение? Заговор братьев? Он ранен?

Она бросилась вперед, пытаясь пробиться сквозь поток, но ее словно не замечали. Люди обтекали хозяйку, как река камень; взгляды были устремлены в одну точку, мысли заняты чем-то бесконечно более важным, чем третья жена. И тут пришло понимание: поток бежит не к личным покоям князя и не в тронный зал. Он устремлялся к дальнему северному крылу — к гигантским, окованным бронзой воротам, ведущим в пещеру у основания горы. В логово.

У самых створок, на фоне черного провала, стояла Гекуба. Неподвижная, как изваяние из базальта, она была единственной точкой спокойствия в бурлящем море. В простом темном платье, с туго стянутыми волосами. Мать дракона не кричала. Она отдавала приказы тихим, ледяным голосом, резавшим шум, как нож.

— Мази из пятой кладовой! Быстрее! Где лекарь Асклепий? Мне нужны его руки, а не ваши дрожащие подбородки! Только старших! Остальных прочь!

Венетия попыталась подойти, спросить, но взгляд свекрови скользнул сквозь нее, не задержавшись ни на миг. В этот момент для Гекубы не существовало ничего, кроме тьмы пещеры.

Отчаявшись, девушка начала искать в толпе знакомое лицо. У стены, прижимая к груди сверток с бинтами, стояла Лидия — белее полотна, с огромными от ужаса глазами и дрожащими губами.

— Лидия! — Венетия схватила ее за плечи. — Что случилось⁈ Умоляю! Князь? Он ранен?

Служанка подняла взгляд, полный слез и такого страха, что внутри все похолодело.

— Нет, госпожа… Не князь… Дракон.

— Что — дракон?

— Золотой Ужас… он вернулся… Раньше срока… — слова выходили рваными. — Он ранен. Очень сильно. В Трегоре… там было осадное орудие… баллиста… У него рана в задней лапе… огромная, рваная…

Слова обрушились лавиной, но разум отказывался их принять. Венетия смотрела на суету, на лекарей, спешащих во тьму, на лицо Гекубы, застывшее маской ярости, и медленно, с ужасающей ясностью, начала понимать.

Весь дворец, вся мощь, все эти люди были брошены на спасение не ее мужа. Они спасали зверя. Оружие. Символ власти.

В этот момент, когда мир сосредоточился на ране монстра, пытавшегося сжечь ее город, она почувствовала себя как никогда одинокой. Мысли метнулись к незнакомцу на скале. «Кто он на самом деле?» Вопрос обрел новый, зловещий оттенок.

День превратился в размытый кошмар. Вернувшись в покои, Венетия не находила покоя. Металась по комнате, подходя к окнам, пытаясь разглядеть хоть что-то, уловить знак. Казалось, сам дворец, сама гора затаили дыхание, превратившись в единый нерв, сосредоточенный на боли своего сердца. Воздух был густым от страха и молитв.

Изоляция ощущалась острее, чем когда-либо. Отрезанная от событий, низведенная до статуса наблюдателя, она знала: другие жены тоже ждут, каждая в своей клетке.

Окна покоев Венетии выходили на сад Латоны. Старшая жена стояла среди безупречных клумб, неподвижная, с идеально прямой спиной. Она просто смотрела в сторону северного крыла, но в этой позе было больше напряжения, чем в беготне слуг. Латона не молилась. Она оценивала. Взвешивала шансы, видя в раненом звере возможную трещину в фундаменте власти. Ее спокойствие пугало больше любой паники.

Из-за стены, где жила Элкмена, донесся звук — сначала приглушенный, потом громкий, истеричный смех. Он прозвучал так неуместно, так кощунственно, что Венетия вздрогнула. Элкмена не скорбела. Она радовалась уязвимости того, кто держал ее здесь, радовалась боли символа его мощи. Это был смех рабыни, увидевшей, как хозяин споткнулся. А потом раздался звон разбитого стекла.

Венетия отшатнулась от окна. Зажатая между ледяным расчетом одной и пьяной истерикой другой, она разрывалась от собственных чувств. Она не радовалась ране дракона. Девушка боялась.

Время ползло, как раненая змея. Солнце клонилось к западу, окрашивая небо в тревожные багровые тона. Когда сумерки сгустились, напряжение внезапно спало. Гул стих, беготня прекратилась. По коридору прошел главный лекарь, старик с лицом, похожим на печеное яблоко. Он шел медленно, опираясь на посох, но плечи были расправлены. Новость, которую он нес Гекубе, разлетелась быстрее птицы.

Неслышно войдя в комнату, Лидия принесла эту весть.

— Госпожа, — ее голос был тих, но уже не дрожал от страха. В нем звучало огромное, выстраданное облегчение. — Главный лекарь сказал, что самое страшное позади. Кровотечение остановлено. Они извлекли из раны три обломка, похожих на наконечники огромных стрел. Рану очистили и прижгли. Яда не было. Жизни… — она запнулась, — жизни Золотого Ужаса ничто не угрожает.

Лидия говорила, а Венетия смотрела на нее, и в ее душе росло решение. Странное, иррациональное, рожденное на стыке отчаяния, остатков долга и, самое главное, жгучего, всепоглощающего любопытства, которое зажег в ней незнакомец. Теперь, когда непосредственная угроза миновала, Випсаний должен был вернуться в свои покои. Он будет там. Один. Уязвимый. Возможно, впервые за все время — не бог на вершине горы, а просто… мужчина.

Она должна была его увидеть. Не только для того, чтобы попытаться исполнить свой ненавистный супружеский долг, эта мысль теперь казалась неуместной. Она должна была увидеть его, чтобы найти ответ. Чтобы посмотреть в его глаза и понять, кто же он на самом деле. Чтобы проверить свою безумную, страшную догадку, которая весь день билась у нее в голове, как птица о стекло.

— Лидия, — сказала она, и ее собственный голос удивил ее своей твердостью. — Приготовь мне платье. Простое. Темное. И помоги мне с волосами. Я иду к Повелителю.

Коридор, ведущий к личным покоям Випсания, был пуст и тих. Факелы в бронзовых держателях горели ровно, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Воздух здесь был другим — чистым, прохладным, лишенным запахов крови и лекарств, которые все еще витали в северном крыле. Здесь царил мир, но этот мир был лишь тонкой ледяной коркой над бурлящей бездной.

Два гвардейца из личной охраны Повелителя стояли у его дверей, неподвижные, как статуи. Их доспехи из синей стали тускло поблескивали в свете огня. Увидев Венетию, они не преградили ей путь. Их лица под шлемами были непроницаемы, но в том, как они расступились, пропуская ее, было нечто большее, чем простое исполнение долга. Была усталость и, возможно, понимание того, что эта женщина имеет право быть здесь. Сейчас.

Она толкнула тяжелую, инкрустированную серебром дверь. Та поддалась беззвучно. Стены из темного, почти черного гранита, отполированного до зеркального блеска, отражали мечущиеся языки пламени из огромного камина, который занимал почти всю стену напротив. Мебели было мало: массивный стол из мореного дуба, заваленный свитками и картами, несколько книжных шкафов и огромное, низкое ложе, покрытое шкурой гигантского черного медведя. Воздух был наполнен запахом горящего дерева, старого пергамента и тем самым, едва уловимым металлическим запахом, который она теперь всегда ассоциировала с ним.

Випсаний был не на ложе. Он сидел в массивном кресле с высокой спинкой у самого огня, спиной к ней. Випсаний был без камзола, в одной лишь тонкой полотняной рубашке, которая обрисовывала его широкие, напряженные плечи. Одна его нога была согнута, а другая, левая, вытянута к огню, опертая о низкую скамеечку. Он был поглощен своим занятием: склонившись, он пытался сам туго перевязать себе рану свежей полотняной лентой. Его движения были медленными, затрудненными, и она услышала его сдавленное, шипящее от боли дыхание.

Венетия замерла в тени у входа, ее сердце сжалось в ледяной комок. Она медленно, шаг за шагом, начала приближаться, ее ноги бесшумно ступали по холодным каменным плитам, частично прикрытым шкурами. Муж не услышал ее. Он был слишком сосредоточен на своей боли.

Она подошла ближе, обошла кресло сбоку, и ее дыхание замерло в горле.

На его левой ноге, чуть выше лодыжки, зияла рана. Нет, это была не рана. Это было месиво из плоти и крови. Глубокая, рваная, она выглядела так, будто в ногу вонзился гигантский зазубренный крюк, а потом его вырвали, унося с собой куски мышц и кожи. Края раны были обожжены, почернели, но из глубины все еще сочилась темная, густая кровь, пропитывая повязку, которую он так старательно накладывал.

Рана выглядела чудовищно, противоестественно на стройной, мускулистой человеческой ноге. И она находилась точно в том же самом месте, где, по словам перепуганной Лидии, была ранена задняя лапа дракона.

В ее голове мгновенно, с оглушительной ясностью, сложилась мозаика. Слова таинственного незнакомца: «Кто он на самом деле? Ты живешь с ним… и до сих пор не поняла?». Жар, исходящий от его тела. Его нечеловеческая холодность и глаза цвета расплавленного золота. А теперь это — неопровержимое, кровавое, физическое доказательство.

Она издала тихий, сдавленный звук — не то всхлип, не то стон.

Он резко поднял голову, почувствовав ее присутствие. Его золотые глаза нашли ее в полумраке. В них не было удивления. Лишь бесконечная, тяжелая, вековая усталость и тень раздражения, что его застали в таком уязвимом состоянии.

— Ты… — прошептала Венетия, ее голос дрожал, отказываясь повиноваться. Она не могла закончить фразу. Она лишь подняла дрожащую руку и указала пальцем — не на рану, а на него.

Он проследил за ее взглядом, посмотрел сначала на свою искалеченную ногу, потом снова на ее лицо, искаженное ужасом и прозрением. Он криво усмехнулся, и эта усмешка была полна горечи.

— Долго же до тебя доходило, — сказал он тихо, и в его голосе не было злости, лишь сухая констатация. — Латона поняла все в первую же неделю. Даже Элкмена, с ее куриными мозгами, догадалась через месяц. Ты же продержалась полгода. Это рекорд.

Его слова, произнесенные с такой будничной жестокостью, ударили ее сильнее, чем если бы он закричал. Так значит, все знали. Все, кроме нее. Она была слепой дурой, игрушкой в руках существ, чью природу она даже не могла вообразить.

— Так это… правда? — выдохнула она, чувствуя, как пол уходит у нее из-под ног.

Дракон не ответил. Он лишь посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом не человека, смотрящего на женщину, а взглядом вечного существа, смотрящего на смертную, которая только что заглянула за запретную завесу.

Он смотрел на нее, и тишина в огромных покоях стала плотной, осязаемой. Она давила на уши, вытесняя даже треск поленьев в камине. Его слова — холодные, режущие, как осколки льда — все еще висели в воздухе. «Долго же до тебя доходило». Унижение от собственной слепоты смешалось с первобытным ужасом, который поднимался из самых глубин ее души, ледяной и неумолимый, как горная лавина.

— Так это правда? — выдохнула она снова, но теперь это был не вопрос, а скорее констатация, произнесенная на грани безумия.

Вместо ответа он медленно, с видимым усилием, отставил окровавленные бинты и встал с кресла. Он опирался на здоровую ногу, его тело слегка качнулось, и в этот момент он показался ей почти человечным в своей боли. Но это ощущение длилось лишь долю секунды.

Он выпрямился, и комната, казавшаяся такой огромной, вдруг начала сжиматься вокруг него. Он не двигался, но само его присутствие, казалось, искажало пространство.

— Ты хотела знать, кто я, Венетия, — тихо произнес он. Голос начал меняться: под бархатными нотами проступил низкий вибрирующий рокот, похожий на гул далекого землетрясения. — Смотри.

И тогда началось.

Это не походило на сказочную магию. Процесс был мучительным, отвратительным и завораживающим одновременно. Сначала раздался сухой треск, будто под кожей ломались сотни веток — звук костей, меняющих форму, удлиняющихся, перестраивающихся под напором древней силы.

Випсаний не отводил взгляда. Зрачки вытянулись в вертикальные щели, как у змеи, а радужка налилась жидким, расплавленным золотом, готовым выплеснуться наружу. Кожа замерцала, словно изнутри зажгли лампаду, а затем вспыхнула ярче, превращая тело в золотой силуэт. Сквозь ткань рубашки проступила сетка идеальной чешуи; полотно затрещало и с шипением осыпалось пеплом, не выдержав внутреннего жара.

Фигура росла. Плечи раздались вширь, грозя вывихнуть суставы, позвоночник выгнулся дугой. Лицо вытянулось, теряя человеческие черты: нос и челюсти слились в единую морду, скулы заострились.

Венетия отступала, пока спина не уперлась в холодный камень стены. Крик застрял в горле удушающим спазмом. Глаза были прикованы к чудовищному преображению — ужасу в чистейшей форме, смешанному с извращенным восторгом. Она видела то, что не предназначалось для смертных.

Страшнее всего звучала рвущаяся плоть. Из спины с влажным хрустом полезли костяные отростки, разворачиваясь, как бутоны кошмарного цветка. На них натянулась кожистая перепонка. Огромные крылья задели сводчатый потолок, осыпая вниз каменную крошку.

Миг, показавшийся вечностью, — и трансформация завершилась. Человека больше не было.

Комнату заполнил Золотой Ужас. Не такой гигантский, как в небе, но все еще чудовищно огромный. Голова упиралась в свод, хвост с костяными шипами змеился по полу, сбивая свитки. От зверя исходил жар, заставляющий воздух дрожать. Тело покрывала раскаленная золотая броня, где каждая чешуйка была размером с ладонь. Лишь на левой задней лапе зияла рваная рана, из которой на пол падали тяжелые капли темной крови.

Грудь чудовища медленно вздымалась. Склонив увенчанную рогами голову, дракон уставился на жену огромным золотым глазом. В этом взгляде не было ни гнева, ни угрозы — только безмолвное утверждение: «Вот он я. Теперь ты знаешь».

Прижатая к стене, под взглядом божественного монстра, Венетия чувствовала, как рассыпаются остатки прежнего мира. Страх сгорел, оставив лишь пепел благоговения. Неизвестность сменилась пониманием, породившим темное, головокружительное влечение к этой абсолютной силе.

Дракон шагнул к ней — медленно, почти нежно. Каменный пол скрипнул под весом. Морда оказалась в нескольких дюймах от лица. Пахло озоном грозы, раскаленным камнем и кровью. Горячий выдох овеял кожу, взметнув волосы — дыхание, способное испепелить, но сейчас сдержанное.

Венетия не отшатнулась. Повинуясь пробудившемуся инстинкту, она подняла дрожащую руку и коснулась золотой чешуи у ноздри. Поверхность была не холодной, как металл, а теплой, гладкой, как янтарь, и под ней вибрировал мощный гул жизни.

Прикосновение стало спусковым крючком. Золотое сияние вспыхнуло и начало втягиваться внутрь. С хрустом сжались кости, крылья исчезли в спине. Гигантская фигура опала, и через мгновение на ее месте стоял он.

Но это был не совсем тот Випсаний, которого она знала.

Он остановил трансформацию на полпути, замерев в своей истинной, смешанной форме, каким он был рожден. Человеческие очертания сохранились — широкие плечи, сильные руки, — но кожу покрывала тончайшая, гибкая золотая чешуя, переливающаяся в свете камина, как жидкий металл. Глаза горели расплавленным золотом с вертикальным зрачком. На пальцах чернели короткие острые когти из обсидиана, а за спиной в воздухе дрожал призрачный контур сложенных крыльев.

Бог войны и огня, застывший на пороге двух миров.

Венетия выдохнула — не от страха, а от восхищения. Он был ужасен. И он был прекрасен.

Випсаний сделал шаг к ней, и теперь жар, исходящий от его тела, стал почти невыносимым. Он не сказал ни слова, а просто взял ее на руки. Его хватка была железной, но не причиняющей боли. Муж поднял ее так легко, будто она была пушинкой, и понес к огромному ложу, покрытому шкурами.

Он опустил ее на мягкий, густой мех черного медведя. Бледная нагота Венетии резко контрастировала с темной, дикой поверхностью. Дракон навис над ней, и его тело, покрытое золотой чешуей, заслонило свет камина. Она смотрела в его горящие глаза, и мир сузился до этого мгновения, до этого ложа, до этой первобытной сцены.

Его прикосновения обжигали. Когда его покрытая чешуей ладонь легла на ее живот, девушка вздрогнула, будто к ней прикоснулись раскаленным металлом. Он не ласкал ее. Он исследовал, изучал, присваивал. Его когти медленно скользили по ее коже, от ключиц до бедер, оставляя за собой не царапины, а огненные следы, призрачные отметины. Его рот нашел ее губы. Этот поцелуй ощущался как клеймо. Он не просил, он брал, его губы были жесткими, требовательными, а язык — горячим, как пламя.

Венетия отвечала ему с отчаянной, животной страстью, которую сама в себе не узнавала. Ее страх, унижение, вина — все это сгорело в этом огне. Она цеплялась за его плечи, ее ногти беспомощно скользили по гладкой чешуе. Она вдыхала его запах — запах грозы, власти и вечности.

Секс с ним был стихией, слиянием смертной плоти с божественной мощью. Он двигался мощно, жестко, глубоко. Каждое его движение было актом обладания, утверждением его права, его природы. Боль от его проникновения была острой, и она мгновенно утонула в ошеломляющей волне чистого, первобытного ощущения наполненности до предела, до разрыва.

Она смотрела в его золотые глаза над собой и видела в них не страсть, а концентрацию хищника, поглощающего свою добычу. Она была не просто женщиной в его объятиях. Она была землей, которую вспахивает бог. Она была рекой, в которую обрушивается водопад. Дракон не пытался доставить ей удовольствие в человеческом понимании. Он просто забирал ее, всю, без остатка, и в этом акте абсолютного подчинения она нашла самое острое, самое темное наслаждение в своей жизни.

Мир взорвался вспышкой белого огня. Крик Венетии был не криком боли, а криком полного безумного удовольствия. Казалось, ее тело распадается на атомы, смешиваясь с его силой, становясь частью его огня. Она перестала быть Венетией. Она стала частью бури, частью горы, частью дракона.

Когда все закончилось, она лежала под ним, обмякшая, но странно умиротворенная. Он не ушел сразу. Випсаний лежал на ней. Его горячее дыхание опаляло ее шею. Он смотрел на нее, и в его золотых глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на удовлетворение от того, что она, наконец, увидела его истинную суть. И не просто увидела — приняла ее. Всем своим телом. Всей своей душой.

Огонь в камине потрескивал, отбрасывая на их сплетенные тела дрожащие, красноватые блики. Он медленно, почти лениво, откатился на свою сторону ложа. Процесс обратной трансформации завершился — теперь он лежал рядом с ней, полностью приняв человеческий облик, но атмосфера в комнате изменилась. Его нагота больше не казалась Венетии просто наготой мужчины — это была нагота бога, сбросившего свои грозные регалии.

Венетия лежала на шкурах, ощущая, как по телу разливается истома. Каждый мускул ныл от сладкой боли. Она повернула голову: профиль мужа в отсветах огня был безупречен — резкий, словно высеченный из камня. Золотые глаза смотрели в потолок, и в них читалась глубокая, древняя задумчивость.

Наконец он заговорил. Голос звучал тихо и ровно, лишенный той первобытной мощи, что гремела раньше, но наполненный новой, пугающей откровенностью.

— Мы не люди, которые превращаются в драконов, Венетия. Мы — драконы, носящие человеческий облик. Запомни это. В этом главная истина.

Он выдержал паузу, позволяя смыслу слов осесть в сознании.

— Наш род древен, как сами горы. Мы зовем себя Детьми Камня. Каменнокровными. Наша истинная суть — та, что ты видела: огонь, ярость, власть. Это наша природа. Человеческое тело… — он усмехнулся без веселья, — лишь удобный сосуд. Инструмент для стратегии, для интриг, чтобы править теми, кто не понимает языка пламени. В форме дракона нами движут инстинкты. В форме человека — мы правим ими.

Випсаний повернул голову, и тяжелый, пронзительный взгляд словно взвешивал каждое ее движение.

— У отца было много жен, и каждая несла в себе частицу древней магии стихий. Моя мать, Гекуба, из рода, поклонявшегося солнцу и искавшего золото в жилах земли. От нее я унаследовал цвет и силу. Мать моего самого младшего брата… — челюсти сжались, — происходила из клана, жившего у подножия вулканов, где рубины ценились дороже жизни. Отсюда его алый цвет. Другие братья приняли иные стихии: Обсидиановый — дитя теней и ночи, Серебряный — рожденный под луной. Мы все одной крови, но разного огня.

Венетия слушала, затаив дыхание. Границы мира раздвигались, открывая пугающую и завораживающую глубину.

— Но Сердце Горы — этот дворец, эта скала, источник силы — может принять только одного абсолютного правителя. — Голос стал жестче. — Поэтому после смерти отца Война Крыльев была неизбежна. Это не просто борьба за трон, это биологический закон: слабый огонь должен быть поглощен сильным. Я победил. Но пощадил их, нарушив древний обычай. И эта милость, — горькая усмешка исказила губы, — теперь обернулась угрозой. Они сидят в своих городах, копят силы и ждут моей ошибки.

Переведя дыхание, он перешел к главному. Протянул руку и провел тыльной стороной ладони по щеке жены. Кожа была горячей, а прикосновение — на удивление нежным.

— Наша кровь сильна, но не может существовать сама по себе. Для продолжения рода, для создания нового пламени нам нужны сосуды извне. Человеческие женщины. Крепкие, здоровые, способные выдержать нашу мощь. — Золотые глаза впились в ее лицо. — Но ребенок должен унаследовать именно Каменную Кровь. Он должен родиться драконом.

Випсаний отнял руку и снова отвернулся к огню.

— Дочери… — слово прозвучало с плохо скрываемым раздражением. — Дочерей у меня достаточно. Латона и Элкмена исправно рожали. Но все они — лишь полукровки. Красивые, сильные, даже способные к мелкой магии, но — люди. Обычные человеческие дети. Кровь горы отвергла их как наследниц. Они не могут носить в себе истинное пламя.

Он замолчал. В наступившей тишине Венетия в полной мере осознала ужас своего положения. Дело было не в поле ребенка. Дело было в его природе.

— Мне не нужен просто сын, Венетия, — закончил он, и голос прозвучал одновременно как приговор и как мольба. — Мне нужен наследник. Сын-дракон. Тот, кто сможет принять мою силу, когда придет время. Кто сожжет своих дядьев в новой Войне Крыльев и продолжит род. А все остальное… — он обвел рукой комнату, — лишь пепел на ветру.

Теперь она поняла. Ее неудача была не просто династическим провалом. Ее тело и кровь не смогли сотворить чудо. И в глазах этого древнего существа, бога-дракона, это было самым страшным грехом из всех.