Жена двух драконов

Глава 4 Похищение

За две недели, что дракон провел рядом с Трегором, жители свыклись с его присутствием. Это было похоже на онемение, наступающее после долгой, невыносимой боли. Сначала был шок, крики и метания, затем — гнетущая тревога, заставляющая вздрагивать от каждого шороха, а теперь пришла странная, отрешенная покорность. Появление золотого чудовища все еще вызывало суету — горожане тыкали пальцами в небо и разбегались по домам, — но в этих действиях не осталось паники. Это стало таким же привычным действием, как запирание дверей на ночь.

Работать в полях стало сложнее. Но заслышав низкий гул в небе, крестьянин уже не бросал мотыгу с воплем. Он замирал, еще сильнее ссутулив спину, тяжело вздыхал и методично собирал скарб, отходя к опушке леса. Со временем люди перестали даже прятаться, просто пережидая в тени деревьев, сидя на корточках в молчаливой апатии, пока огромная тень скользила по полям, угрожая смыслу их труда. Лишь однажды храбрый мальчуган швырнул камень в сторону дракона — крошечной точки в зените. Его тут же наказали, хотя он толком не понял за что. Мальчишку выпороли не за камень, упавший за версты от цели, а за дерзость — за саму мысль о сопротивлении, которую следовало выжечь каленым железом, ибо она была страшнее любого чудовища.

В доме мэра царила гнетущая тишина — звенящая пустота, в которой каждый звук отзывался эхом беды. Воздух в коридорах казался спертым, отравленным страхом. Слуги семенили почти бегом, в мягких туфлях, чтобы не шуметь. Они напоминали испуганных мышей; лица превратились в застывшие маски, скрывающие панику. Люди боялись не только призрачного зверя в небе, но и самого мэра, чье настроение стало непредсказуемым и грозным, как погода в горах.

Отец изменился. Былая уверенность, с которой он правил Трегором, испарилась, оставив после себя хрупкую оболочку, начиненную оголенными нервами. С тех пор как послы покинули город, он почти не выходил из кабинета, превратив его в убежище и командный пункт войны, которую нельзя выиграть, но которую он обязан вести. Каждое утро он занимал пост у окна, прикладывая к глазам длинную позолоченную трубу. Проходя по коридору, Венетия видела его неподвижную спину — одинокий, сгорбленный силуэт на фоне огромного равнодушного неба.

Она знала: отец отмечает маршруты дракона на большой настенной карте. Он размечал пергамент разноцветными булавками, водил указкой, бормотал что-то, выстраивая хитроумные и совершенно бесполезные схемы обороны. Смысла в этом не было — если повелитель захочет сжечь город, их ничто не спасет. Но Венетия понимала: это не стратегия. Так отец сохранял иллюзию контроля, цепляясь за нее, как утопающий за соломинку, чтобы не сойти с ума от бессилия. Однако вопрос «чего же он ждет?» витал в стенах дворца, звучал в каждом вздохе служанок и читался в испуганных глазах стражи. Неизвестность и томительное ожидание удара стали изощренной пыткой.

Наблюдая за этим, Венетия чувствовала себя бесконечно одинокой. Ее личный кошмар, пережитый в ночь пира, растворился в ужасе. Отец, некогда ее опора, стал недосягаем, утонув в картах; его молчаливое отчаяние пугало больше любых слов. И потому утром, когда небо было чистым, ее уход к озеру стал не капризом, а бегством от гнетущей тишины, потерянного взгляда отца и всеобщего оцепенения. Ей нужен был глоток воздуха, не отравленного страхом, место, где можно снова стать собой, а не дочерью мэра и заложницей обстоятельств. Стражники у ворот, обычно предостерегавшие горожан, не стали ей мешать. Завидев ее, они лишь на миг прервали спор о размерах дракона, чтобы почтительно склонить головы. Их разговоры о чудовище казались девушке далекими и нереальными, как и сама угроза, парящая где-то за гранью понимания.

Проскользнув в узкую дверь в городской стене, Венетия пробежала по знакомой тропинке и спустилась по гладким камням с холма. Каждый выступ старой кладки был ей знаком, она могла бы пройти здесь с закрытыми глазами. Это был путь к свободе. Тяжелый плащ дворцового этикета и тревоги спадал с плеч, стоило ей оказаться за стенами. Она почти не чувствовала земли под ногами. Легкие жадно хватали прохладный утренний воздух, еще не успевший стать душным. Бегом через поле, полное диких цветов, потом босиком по каменистому пляжу — и вот она уже у воды, в своем укромном месте.

Здесь мир был иным. Воздух пах не пылью и ужасом, а влажным мхом, хвоей и неуловимой сладостью альпийских трав. Грозные и неприступные со стороны города горы здесь отражались в водной глади, становясь частью тихого совершенства.

Ранним утром трава у озера серебрилась от росы. Мириады капель висели на стеблях, переливаясь в косых лучах восходящего солнца, словно рассыпанные по бархату бриллианты. Влага была ледяной, и Венетии казалось, что капли звенят, ударяясь о камни. Этот воображаемый звон был единственной музыкой, нарушавшей благоговейную тишину. Девушка присела на корточки, провела ладонью по мокрой траве, и холод приятно обожгла кожу, пробуждая каждую клеточку, возвращая к жизни онемевшие от напряжения чувства.

Она коснулась воды. Пальцы погрузились в жидкий хрусталь, и озеро оказалось таким стылым, что кисть свело судорогой. Резкий, почти болезненный спазм пробежал по предплечью, заставив на мгновение задержать дыхание. Но эта боль напоминала, что Венетия жива, что тело все еще принадлежит ей, а не церемониям, страхам или чужой воле. Выпрямив спину, она решительно скинула платье. Тяжелая ткань, вышитая шелками, бесшумно упала на примятую траву, образовав у ног пестрый холм. Девушка осталась совершенно нагой; струйки утреннего воздуха ласкали кожу, вызывая мурашки. В этом жесте была глубокая символическая свобода. Она сбрасывала не просто одежду, а всю тяжесть последних недель — унижение, страх, непонятную отчужденность отца, гнетущее ожидание беды. Здесь, перед лицом вечных гор и бездонного неба, все это казалось мелким и преходящим.

Где-то запела птица, и ни один голос не присоединился к ней. Одинокая трель, чистая и высокая, казалось, пронзала саму суть утра. Какое-то время Венетия слушала, закрыв глаза, позволяя звуку омыть израненную душу. В этой песне не было ни страха, ни покорности — лишь простое, ничем не омраченное существование. Это был миг абсолютной гармонии, когда границы между ней и миром стирались. Она ощущала себя частью озера, гор и неба.

Набрав в легкие воздуха, напоенного ароматами хвои и воды, она взобралась на большой валун, отполированный до зеркального блеска бесчисленными приливами. Камень холодил босые ступни. Она постояла мгновение, вытянув руки над головой, чувствуя, как напрягаются мышцы спины. Позади лежал мир людей, долга и ужаса. Впереди — лишь чистота и забвение.

Венетия прыгнула.

На мгновение показалось, что мир превратился в лед, сковывающий каждое движение. Грудь сдавило, сердце замерло в удивлении. Кожу пронзили тысячи острых, жгучих игл мороза, заставив девушку внутренне сжаться. Она не могла пошевелиться, чтобы вынырнуть и спастись. Это была не паника, а шок, полная перезагрузка чувств. Все мысли и тревоги оказались выморожены этим ледяным объятием. Оцепенение длилось несколько секунд, а затем она открыла глаза.

Мир преобразился. Лучи солнца пробивались сквозь кристальную толщу, превращаясь в живые золотые ленты. Они танцевали вокруг, обвивали руки, касались лица, играли в распущенных волосах, словно водяные нимфы. Вокруг царила фантастическая тишина, нарушаемая лишь глухим стуком собственного сердца. На светлом песчаном дне Венетия различила мелкие ракушки — белые, розовые, голубые, лежащие как россыпь драгоценностей. Мимо проплыла стайка серебристых рыбок, чешуйки которых вспыхивали искрами. Это была иная вселенная — спокойная, полная безмолвной красоты.

Девушка потянулась и схватила одну ракушку. Гладкая и прохладная спираль идеально легла в ладонь. Венетия сжала ее в кулаке как талисман. Воздух в легких заканчивался, в висках застучало. Оттолкнувшись ногой от песка, она устремилась вверх.

Она поднималась к солнечному свету, все еще сжимая ракушку, унося с собой частичку подводного покоя. Ей хотелось верить, что этот миг совершенства можно сохранить. Она готовилась вынырнуть, вдохнуть полной грудью и с новыми силами встретить день.

Она видела искаженное рябью солнце над головой и готовилась прорвать пленку воды в самом центре сияющего круга.

И тут вселенная содрогнулась.

Это не было похоже на землетрясение, идущее из глубин. Казалось, само небо обрушилось на озеро. Вода забурлила, превратившись из кристальной глади в кипящую белую пучину. Удар был таким мощным, что тело, невесомое в воде, швырнуло в сторону, словно щепку. Поднялся чудовищный грохот — оглушительный рев, в котором смешались свист рассекаемого воздуха, скрежет камней и низкочастотный гул.

Венетию обожгло жаром — волной невыносимого зноя, контрастирующего с ледяной водой. Кожу опалило, как раскаленным железом. Ее отбросило с такой силой, что, вращаясь в мутном водовороте, она ударилась обо что-то огромное, твердое и шершавое, как полированная броня. Острая боль пронзила плечо. Она перевернулась несколько раз, окончательно потеряв ориентацию. Вверх и вниз поменялись местами. Не было ни солнца, ни дна — только хаос из пузырей, пены и яростного рева, заполнившего собой все.

Вокруг стало абсолютно темно.

Свет солнца исчез, поглощенный чем-то огромным, нависшим сверху. Тело резко дернуло, вырывая из объятий озера. Вода с шумом низверглась куда-то вниз, в бездну, а Венетию потащило вверх, во внезапно наступившую живую тьму.

Со всех сторон обнаженного тела касалось нечто мягкое и подвижное. Влажная, упругая и невероятно сильная плоть обвивала ноги, бедра, торс. Это была живая материя — горячая, мускулистая, покрытая слизью. Венетию прижимало, сдавливало, лишая остатков воздуха, и тащило все выше. Она барахталась в этой пульсирующей тесноте, пальцы скользили по ребристой поверхности, не находя опоры.

От ужаса девушка судорожно вдохнула и поняла: воздух здесь спертый, густой, насыщенный запахом серы, переваренного мяса и чего-то невыразимо древнего, звериного. Он обжигал легкие тяжестью, но это был воздух. Она не тонула. Она находилась внутри чего-то огромного и дышащего.

Потеряв понимание, где верх, а где низ, Венетия болталась в обширном пространстве. Ее бросало из стороны в сторону, ударяя обо что-то твердое и скользкое. Ушибы были болезненными, оставляя синяки на нежной коже. Один раз голова с силой стукнулась о предмет, похожий на гигантский полированный клык, и в глазах потемнело от боли.

По ощущениям она понимала, что поднимается вверх, словно в карете или сундуке. Движение было стремительным, пугающим, с давящими перегрузками на виражах. Ее швыряло то к одной, то к другой стенке живой темницы. Сквозь оглушительный рев и свист ветра снаружи доносился новый звук — мощные, размеренные удары, будто кто-то колотил по воздуху гигантскими кожаными полотнищами.

И тогда в кромешной тьме, прямо перед лицом, возникла щель. Длинная, узкая полоска ослепительного дневного света резала глаза. Внутрь ворвался свежий, холодный воздух, и стал слышен вой настоящего ветра, не приглушенный живыми стенами.

Дрожа, Венетия приоткрыла глаза, прильнула к просвету и увидела частокол. Огромные, желтоватые, заостренные клыки, каждый размером с ее руку, возвышались над ней и уходили вниз, образуя решетку, сквозь которую можно было смотреть на мир. За ними, далеко внизу, проплывали крошечные, словно игрушечные вершины гор, окутанные облаками.

Только в этот леденящий душу миг прозрения, когда разум, отказываясь верить, сложил части чудовищной головоломки воедино, она поняла: она находится в пасти дракона.

Мягкое и подвижное — язык, небо, внутренняя часть щек. Твердое и скользкое — исполинские зубы. Жар, который она чувствовала, — дыхание чудовища, способное плавить камень. А оглушающий гул — его собственный рев.

Ее несло во рту огромное золотое чудовище.

От осознания случившегося Венетия едва не лишилась чувств. Мир поплыл, почва ушла из-под ног, хотя под ними и не было ничего, кроме скользкой плоти. Волна черного, беспросветного ужаса накатила, смывая остальные чувства. Разум, не в силах вынести правды, попытался отключиться, уйти в спасительное небытие.

Возможно, она и потеряла сознание, но лишь на секунду: резкий поворот дракона в воздухе швырнул ее на зубы, и новая пронзительная боль в ребрах вернула пленницу в кошмар, от которого не было спасения. Зверь летел, немного приоткрыв пасть, и теперь сквозь костяную решетку открывался вид, от которого стыла кровь. Вытянувшись в струну, Венетия смогла прижаться к передним резцам и выглянуть наружу.

Внизу пронесся Трегор. Ее город, дом, вся жизнь — теперь это была лишь крошечная мозаика, рассыпанная по долине. Коричневые пятна крыш, серебристая нитка реки, знакомые очертания дворца отца — все промелькнуло за долю секунды. С такой высоты нельзя было разобрать, но девушке почудилось, что она слышит крики горожан — тонкий, отчаянный писк, похожий на крики перепуганных птиц.

Это длилось мгновение, а потом Трегор скрылся из виду, исчезнув в дымке. Навсегда.

Дракон тряхнул головой, и Венетия снова скатилась вглубь пасти. Темнота и жара поглотили ее. Теперь, зная правду, она ощущала все с новой, невыносимой остротой: горячее влажное небо над головой, пульсирующий мышечный язык под животом, удушливый едкий запах. Она закричала, вкладывая в этот звук весь ужас, все отчаяние, всю разбитую жизнь. Но голос оказался жалким писком, утонувшим в грохоте полета и низком утробном гуле летящего монстра. Вскоре она охрипла и больше не могла выдавить ни звука. Горло сжалось, словно в тисках. Внутри было душно и невыносимо страшно. Заживо погребенная в самом сердце кошмара.

Тело, не выдержав чудовищного стресса, взбунтовалось. К горлу подступила тошнота, и Венетия не смогла сдержаться. Ее вырвало, и крошечная лужица собственного страха растеклась по гигантскому, нечувствительному языку. Дракон ничего не заметил. Ее существование, мука, сама жизнь — все это было для него менее значимым, чем мушка, севшая на шкуру.

Не останавливаясь, они продолжали лететь вверх. Прочь от земли. Прочь от прошлого. К ледяным пикам, где ждал новый, незнакомый и полный ужаса мир.

Они взмывали все выше, словно брошенный камень, несущийся к неведомой цели. Венетия лежала на шершавом языке, обессиленная и опустошенная. Тело била мелкая дрожь — не от холода, хотя ледяной ветер, врывавшийся сквозь щели между зубами, покрывал кожу мурашками. Венетию наполняло ощущение полного крушения всего, чем она была.

Воздух в пасти изменился. Исчез густой, сладковато-гнилостный запах плоти и серы. Теперь он стал чистым, холодным и разреженным. Каждый вдох обжигал легкие, словно состоял из ледяных игл. Девушка дышала часто и поверхностно; сердце колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться из грудной клетки. В ушах стоял оглушительный свист — не ветра, а самого воздуха, рассекаемого на чудовищной высоте.

Венетия больше не пыталась кричать или встать. Она просто лежала, прижавшись щекой к шершавому влажному языку, и смотрела в узкую щель на мир, который ей больше не принадлежал. Пейзаж за костяной решеткой изменился до неузнаваемости: исчезли зеленые склоны и долины, знакомые очертания гор растаяли в дымке. Теперь внизу, в ослепительной синеве, проплывали лишь острые, неприступные пики, увенчанные вечными снегами. Они казались так близко, что можно было протянуть руку и коснуться ледяной корки. Солнце, еще недавно ласково гревшее воду в озере, здесь било с невыносимой, слепящей силой, отражаясь от белоснежных склонов и заставляя жмуриться.

Мысли вернулись к отцу. Его неподвижная спина у окна, исступленное черчение линий на карте… Он знал. Он должен был знать. Молчаливое отчаяние, странное спокойствие в последний день, влажные глаза и просьба о прощении — все это обретало теперь новый, страшный смысл. Мэр не просто прощался. Он отдавал дочь. Бросал в пасть чудовищу, как когда-то швырял золото и самоцветы в повозки послов. Венетия стала последней, самой ценной данью, уплаченной за спокойствие Трегора. И самая ужасная мысль, медленно, как яд, проникавшая в онемевшее сознание, заключалась в том, что он, возможно, был прав. Цена одной жизни за тысячи других, справедлива. Эта истина горчила сильнее, чем смрад драконьей пасти, и ранила больнее, чем удары о клыки.

Девушка сжала кулак, почувствовав, как что-то твердое с острыми краями впивается в ладонь. Разжав пальцы, она увидела ракушку — ту самую, розово-белую, поднятую со дна озера всего несколько минут, или целую вечность, назад. Талисман. Символ простой, чистой красоты потерянного мира. Она смотрела на хрупкий кусочек известняка, такой ничтожный посреди гигантской пасти, и понимала: слез больше нет. Их вытеснило другое чувство — леденящее, бездонное отчуждение. Она здесь, заживо погребенная в сердце ужаса, а в руке — доказательство того, что прежняя жизнь у озера была реальной. Но теперь эта реальность стала недосягаема, как далекие звезды, загорающиеся в густеющей синеве неба.

Дракон заложил новый вираж, и сквозь щель между зубами открылось нечто, от чего дыхание перехватило снова, но уже по другой причине. Впереди, на самом пике, казавшемся неприступной иглой, пронзающей небо, стоял дворец. Тот самый, с рисунка в библиотеке, но в тысячу раз более величественный и пугающий. Он был высечен из самой вершины горы; стены из голубоватого, почти прозрачного льда и темного камня сливались со скалой, а башни терялись в рваных облаках. Цитадель сияла в лучах солнца холодным светом, словно гигантский кристалл, вмурованный в вершину мира. Это была крепость. Тюрьма. Логово зверя.

И они неслись прямо к нему.

Венетия закрыла глаза, сжимая ракушку так, что острые края до крови ранили кожу. Эта боль стала единственной нитью, связывающей с реальностью, не дающей окончательно сойти с ума. Она не молилась и не надеялась. Просто ждала, когда челюсти разомкнутся, и она вывалится в этот новый ледяной ад, который отныне должен стать ее домом.

Полет продолжался, но теперь это было не падение в неизвестность, а целенаправленное движение к финалу пути и началу чего-то нового, страшного, невыразимо чужого. Воздух становился все холоднее, свист в ушах — пронзительнее, а свет, пробивавшийся сквозь клыки, приобрел призрачный оттенок. Путешествие подходило к концу. А вместе с ним заканчивалась жизнь Венетии, дочери мэра Трегора. То, что должно было начаться, принадлежало уже другой девушке — той, что выйдет из пасти дракона.