Хозяйка горного перевала

Глава 22

На постой нас пустили в самый отдалённый дом, мотивировав это тем, что для такого большого количества вновь прибывших места в нём будет достаточно. В принципе, так оно бы и было, если не считать живущих в нём хозяев. А их, на минуточку, было трое! И главное – кто? Дети, старшему из которых едва исполнилось десять лет!

Нет, я понимаю, что в деревнях люди взрослеют рано, но не в десять лет же! А тут… без слёз не взглянешь. Тощие скелетики, обтянутые кожей и прикрытые одеждой из домотканого сукна.

Ник, самый старший, едва достиг десяти лет. На его худеньких плечах лежала непосильная ноша – ответственность за младших брата и сестру. Гор, семилетний мальчик с большими, испуганными глазами, цеплялся за Ника, как за спасательный круг. Он был настолько рыжим и конопатым, что тут же захотелось его обнять и отогреть. Ну прямо как солнышко, ей-богу! Третьим ребёнком оказалась маленькая Лора, пяти лет от роду, с ангельским личиком и грязными ручонками, доверчиво смотрела на братьев, веря в их защиту.

Ник, Гор и Лора. Три тени, три призрака, трое маленьких сирот, брошенных на произвол судьбы. Никто не знал, что случилось с их родителями, да и, честно говоря, мало кого это волновало. В суровом мире, где каждый боролся за свой кусок хлеба, забота о чужих детях казалась непозволительной роскошью.

Холод, голод и одиночество были их постоянными спутниками. Но, несмотря на все трудности, они держались вместе, поддерживая друг друга. Ник учил Гора охотиться на мелкую дичь, Лора помогала собирать ягоды и грибы. Они делили последний кусок хлеба на троих, согревали друг друга в холодные ночи и придумывали, и рассказывали друг другу сказки, чтобы хоть на время забыть о своей горькой участи.

Жили дети в доме, где от былого величия остались лишь жалкие крохи. Теперь лишь небольшая его часть могла служить им пристанищем, и то с большой натяжкой. Сердцем этого скромного жилища была большая комната с камином. Единственным предметом мебели, который можно было с натяжкой назвать мебелью, служил простой топчан. На нём, словно птицы в гнезде, ютились дети – ели, спали, жили. В одном из углов громоздилась посуда, красноречиво намекая на то, что здесь же, в этой тесной комнате, они и готовили. Правда, где именно – осталось для меня загадкой.

Сама комната была суровой и неприветливой. Голые каменные стены, холодные на ощупь, казалось, хранили в себе отголоски прошлых времён, но теперь они лишь подчёркивали бедность и запустение. Ни гобеленов, ни просто штукатурки – только грубый, неотесанный камень, местами покрытый налётом времени и сырости. Свет, проникающий сквозь единственное окно, заделанное чем-то полупрозрачным, напомнившим мне бычий пузырь, едва освещал это пространство, оставляя многие уголки в полумраке. Камин, хоть и был центром комнаты, тоже выглядел потрёпанным, с облупившейся кладкой и следами копоти. Вся обстановка говорила о выживании, а не о комфорте, но для детей этот уголок, каким бы он ни был, был единственным пригодным местом обитания.

Несмотря на убогость интерьера, сырость и полумрак, комната была чистой. Ни мусора, ни паутины, ни следов небрежности. Это было странно, учитывая общее состояние дома и возраст его обитателей.

А вот из продуктов, к моему огорчению, практически ничего не было, не считая нескольких клубней картофеля с проросшими глазками, лука и чёрствого куска хлеба, настолько маленького, что насытиться им троим детям было бы нереально, не говоря уже о пятерых взрослых.

— Милая, — обратилась я к испуганно жавшейся к старшему брату девочке, — покажи мне, где вы готовите еду.

Та вначале посмотрела на Ника и, получив от него утвердительный кивок, повела меня к тёмному углу, где под серой тряпкой я нашла казанок, несколько железных мисок и деревянные ложки.

М-да… негусто… И где здесь готовить? Не в камине же?

Увы, но мои догадки оказались верны. Лора предложила разжечь камин и подвесить котелок на вертел.

Недолго думая, я решительно вышла на улицу в поисках разбежавшихся невесть куда своих «подданных». Сани нашла у телеги, она так и не набралась смелости войти в жилище сирот. Нет, не из-за брезгливости, как я подумала вначале, а из-за уважения к детям. Им самим-то спать негде, а тут еще и мы на их головы.

Девушка была занята нашим скрабом, что сиротливо лежал на дне телеги. Два мешочка с крупой, крынка с маслом, немного муки и овощей – вот все, что осталось от наших запасов. К тому же уже вечерело, а значит, нужно было подготовить постельные принадлежности ко сну: выбить от пыли подушки и одеяла, проверить меховые подстилки на наличие мусора.

Олберт, со слов отвлекшейся на мое появление Сани, отправился к старосте. Оно и правильно. Чем быстрее мы тут справимся, тем быстрее сможем отправиться дальше в путь. До родовой вотчины Велерии еще ехать и ехать. Она, если не изменяет мне память, находится глубоко в горах.

Витар, знающий эти места практически как свои пять пальцев, еще в самом начале ушел в лес в надежде подстрелить какую-нибудь дичь. Логика в его действиях была неоспорима. Крупы у нас практически не осталось, да и мяса мы не ели уже дня три, так точно. Мужчины ведь не женщины, им для насыщения травок недостаточно.

Вы спросите, почему? Так никто из нас не хотел останавливаться, даже ради охоты на дичь. Все понимали, что в горах лето проходит на удивление быстро и незаметно, а нам еще ехать и ехать. К тому же я даже в самых смелых мечтах не могла представить, в каком состоянии находится родовой замок Велерии. Уезжала-то она оттуда, будучи еще очень юной. Кто знает, что произошло с домом за эти годы.

Кариба я нашла за домом, где под самодельным навесом он разместил уставших лошадей. Остановилась в нескольких шагах, наблюдая, как он неторопливо, но с явной заботой, поглаживает крупную гнедую кобылу. Ее бока еще блестели от пота, а глаза были полуприкрыты, словно в благодарности за этот короткий отдых.

Воздух был наполнен запахом свежескошенной травы, пыли и чего-то еще, неуловимого, но такого родного – запахом лошадиной силы и спокойствия. Кариб, казалось, не замечал моего присутствия, полностью погруженный в свою тихую работу. Он что-то тихонько бормотал лошадям, и они, казалось, понимали каждое слово, тихонько фыркая в ответ.

На мгновение мне стало стыдно за свои мысли. Я огляделась: все вокруг были поглощены своими делами, каждый занят чем-то важным, а я одна слонялась без дела, как потерянный щенок. Внутри что-то неприятно кольнуло – ощущение собственной бесполезности, неловкости от того, что я не вписываюсь в их жизнь. Хотелось найти себе занятие, хоть какое-то, чтобы не чувствовать себя такой лишней.

Решив не отставать от остальных, я взялась за, казалось бы, невыполнимое – сложить нечто вроде очага и начать готовить ужин. Несмотря на страх и давно позабытые знания, руки сами потянулись к камням. Они были шершавые, холодные, едва хранящие в себе тепло ушедшего дня.

Я выбирала самые плоские и устойчивые, стараясь вспомнить, как это делал дед в деревне. В голове всплывали обрывки воспоминаний: вот он, хмурясь, подбирает камни, вот ловко складывает их один на другой, вот уже весело потрескивает огонь, а вокруг собирается ватага детишек, наперебой галдя и смеясь, выкладывая принесенные из дому овощи и куски хлеба. Эх… хорошее у меня было детство до поры до времени. Если бы не его смерть и пьянство матери… Кто знает, как бы сложилась моя судьба, оказалась ли я бы здесь, в этом мире.

Постепенно, камень за камнем, очаг начал приобретать форму. Не идеально ровный, немного кривобокий, но мой. Внутри затеплилась гордость. Теперь нужно было развести огонь. С хворостом мне помог Гор. Он показал, как правильно складывать щепки, чтобы в условиях высокогорья огонь разгорелся быстро и уверенно. И вот, после нескольких неудачных попыток, над моим очагом заклубился дымок, а затем вспыхнуло яркое пламя.

Солнце уже практически скрылось за горами, окрашивая небо в густые полосы багряного и золотого. Последние лучи скользили по верхушкам сосен, превращая их в силуэты, вырезанные из тёмного бархата. Я сидела на поваленном бревне, наслаждаясь тишиной, нарушаемой лишь редким щебетом птиц, спешащих укрыться на ночь. Но эта идиллия длилась недолго. Неясный шум со стороны леса заставил меня вздрогнуть и насторожиться. Сначала это было похоже на шёпот ветра, но в нём чувствовалась какая-то неровность, что-то чуждое естественному дыханию природы.

Я прислушалась, пытаясь уловить направление и характер звука. Он не был похож на треск сухой ветки под лапой дикого животного и уж точно не на шорох листвы, гонимой ветром. Это было более ритмичное, осторожное движение, сопровождаемое тихим, едва слышным шуршанием, словно кто-то волочил по земле что-то мягкое, но тяжёлое.

Моё воображение, и без того склонное к драматизации, начало рисовать самые мрачные картины, благо серьёзно испугаться я не успела. Ветви кустарников раздвинулись, и передо мной предстал довольный собой Витар, в руках которого угадывалась увитая ветвистыми рогами голова убитого животного, а спустя мгновение и всё его тело.

— Я добыл нам мяса, миледи, — радостно произнёс он, будто мальчишка.

Невольно улыбнулась, увидев его сияющее лицо. Этот неугомонный охотник, всегда готовый порадовать меня своей добычей, даже в такой поздний час. Его появление, хоть и заставило меня на мгновение напрячься, развеяло остатки вечерней меланхолии.

— Витар, вы как всегда вовремя, — ответила, вставая с бревна. — И какая прекрасная добыча! Сегодня на ужин у нас будет шулюм!

О том, что я называю привычные им блюда новыми названиями, все уже привыкли и практически не обращали на это внимания. Однажды я приняла участие в шуточном споре Олберта и Сани, когда те пытались понять, что же такое ленивое хачапури и с чем его едят. Лепёшка с сырной начинкой, кстати, им очень понравилась. Получилось, конечно, не так, как в вычитанном мной рецепте, но тоже очень вкусно.

Ужин отодвинулся по времени на добрых три часа, и это было не просто ожидание, а целое событие. Пока сняли с убитого животного шкуру, пока нарезали кусочками мясо, а затем тщательно почистили овощи, солнце окончательно скрылось за горизонтом, а тёмное покрывало неба осыпалось множеством мерцающих звёзд.

Приготовленного на открытом огне, да ещё и в чугунном казане, дымящегося и источающего волшебные ароматы, шулюма хватило всем жителям деревни. Для них это было не просто блюдо, а настоящее чудо, рождённое из труда, общих усилий и щедрости природы. Густой, наваристый, с нежнейшими кусочками мяса и ароматными овощами, он словно впитал в себя тепло костра.

Вы бы видели, как настороженно вначале принимали жители деревни приготовленную еду из моих рук. У них в голове явно переклинило от увиденного. Мало того, что с ними поделились не просто едой, а мясом! Так ещё и тот факт, что аристократка сама всё приготовила своими руками, буквально всех ввёл в ступор.

В глазах жителей деревни это было нонсенсом. Оно и понятно. В этом мире благородные леди, будь они трижды бедны, словно церковные мыши, никогда не опустятся до моего уровня. Они будут сидеть сложа руки и терпеливо ждать, когда их накормят, а не возьмутся готовить еду сами.

В лицах окружающих читалось недоверие, смешанное с любопытством. Возможно, они привыкли к своей скромной пище, а тут – такой обильный и необычный дар. Но стоило им попробовать первый кусочек, как настороженность сменилась удивлением, а затем и искренней радостью.

Когда всё было съедено до последней ложки, а пустые миски вновь возвратились на законные места, жители долго благодарили нас за подаренную сытость. Их слова, простые и искренние, были наполнены такой теплотой и признательностью, что это просто не описать словами. Это было чувство глубокого удовлетворения, понимание того, что мы смогли принести радость и облегчение другим, поделившись тем, что имеем.