Хозяйка горного перевала

Глава 28

*** *** *** *** *** *** *** *** *** ***

Оставлять детей на произвол судьбы было бы не просто жестоко, а чудовищно. Это означало бы обречь их на верную гибель, бросить на растерзание холоду и голоду, лишить всякой надежды на будущее. Но и взять их с собой мы не могли, это было бы не меньшим преступлением. Дорога была полна опасностей, и неизвестно, что нам еще предстоит пережить в пути.

Но и в этом забытом богом селении им явно никто не поможет выжить. Мы видели их глаза – потухшие, полные страха и отчаяния. Их истощенные тела – свидетельство того, как тяжело им дается каждый прожитый день. По крайней мере, до нашего приезда о них никто не заботился. Никто не принес им воды, не поделился скудной пищей, не укрыл от холода. Дети, с трудом, но выживали как могли, цепляясь за жизнь из последних сил. Они научились находить съедобные коренья, собирать дождевую воду, прятаться от хищников. Это было выживание на грани, постоянная борьба за каждый кусок съестного.

К сожалению, я не уверена, что эта борьба будет продолжаться вечно. Я видела, что их силы были на исходе. Их детские души уже несли на себе печать невыносимых страданий. И как бы я ни хотела отмахнуться от нависших над нашими головами проблем, мы не можем просто пройти мимо, оставив их наедине с этой безжалостной реальностью. Только вот и взять их с собой означало бросить их в водоворот наших собственных трудностей, где они станут еще одной обузой, еще одним поводом для тревоги.

Что же делать? Как быть? Этот вопрос мучает меня на протяжении последних пяти дней, не давая покоя ни днем, ни ночью. Умом понимаю, что нужно найти решение, которое даст им шанс, а не обречет на новую, возможно, еще более страшную участь, но вот сердцем…

Возможно, в этом мире есть кто-то, кто сможет позаботиться о детях здесь, в этой деревне, пусть и в суровой, но знакомой им реальности. Но что-то я сомневаюсь в этом. Дети никому не нужные, это видно невооруженным взглядом. Кому нужны дополнительные голодные рты? Вот именно – никому. Оно и понятно. Себя бы прокормить и своих детей.

Игнорировать тянувшее чувство в груди становилось все тяжелее и тяжелее. Зов чего-то неведомого заставлял меня, тяжело дыша, вскакивать с постели, метаться в ночном кошмаре. И только днем я могла немного передохнуть от него, забывшись в ежедневной рутине.

Задерживаться в забытом богами селении мы больше не могли. Это понимали не только я, но и мои спутники. Посевные работы закончились еще два дня назад, а Витар успел сделать запасы мяса не только нам, но и всем жителям селения. Да, его хватит от силы на полгода при экономном использовании, но ведь это лучше, чем вообще ничего.

Ехать в неизвестность теперь казалось мне очень страшным занятием. Будучи еще в столице, я была свято уверена, что справлюсь с любой трудностью, но теперь, по прошествии месяца, я была в этом не уверена. Где мы будем жить, чем питаться, что одевать? Эти вопросы все чаще и чаще звучали в моей голове.

Мужчины были спокойны и собраны, в отличие от меня. Даже Сани нет-нет да поглядывала в мою сторону обеспокоенным взглядом, понимая, что нас вряд ли встретят на родовых землях ди Сантар с распростёртыми объятиями, с хлебом и солью. Скорее всего, на них даже уже никто не живёт, не осталось никого, кто мог бы нам помочь с житейскими трудностями.

Я не сильная, как хотелось бы мне казаться. Наоборот, очутившись в теле Велерии, я чувствую себя ещё более слабой и беззащитной. Моя прежняя уверенность, та, что я так старательно культивировала, теперь кажется лишь тонкой оболочкой, под которой скрывается растерянность и страх. Это в прошлой жизни я могла положиться на своего мужа, который казался мне воплощением силы и преданности.

Увы, но и там реальность была совсем иной, нежели я её себе представляла. А здесь… здесь у меня, кроме себя, никого не было… Ну, если не считать, конечно, Сани. Но даже её преданность, я знаю, продиктована долгом, клятвой, данной своей госпоже. Это не та безусловная поддержка, на которую можно рассчитывать в минуты отчаяния.

Что же касается Олберта, Кариба и Витара… Я не знаю, честно. Их присутствие вызывает во мне бурю противоречивых чувств. Возможно, это отголоски того предательства, которое я пережила, когда некогда любимый человек, которому я доверяла безгранично, разрушил мои представления о мире и справедливости.

Теперь я не могу позволить себе открыться им полностью, будто во мне стоит какой-то блок. Да, они добровольно стали частью моего рода, дали клятву верности. Но глубоко внутри меня сидит червь сомнения, убеждение, что все мужчины – существа ненадёжные, склонные к слабости и предательству.

Ох, и трудно же мне будет в дальнейшем, если я не смогу преодолеть эти укоренившиеся предубеждения, если не научусь доверять вновь, то моя жизнь здесь, в этом новом обличье, будет полна одиночества и разочарований.

Хочу я того или нет, но придётся найти в себе силы, чтобы разрушить стены, которые я сама воздвигла вокруг своего сердца. Иначе вся моя новая жизнь вновь окажется бесполезной. Теперь я понимаю – мне дали шанс прожить жизнь заново. Мне дали возможность исправить допущенные прежде ошибки. Пусть так своеобразно, пусть так странно и, казалось бы, нелепо.

Одно я понимаю точно – чтобы прожить новую жизнь пусть и без любви, но по крайней мере спокойно, мне нужно научиться видеть окружающих такими, какие они есть, а не теми, кем я их представляю, основываясь на прошлом опыте. Только тогда я смогу по-настоящему обрести силу, ту, о которой мечтала, и построить будущее, где я не буду чувствовать себя никому ненужной…

Вечерние сумерки уже давно уступили место ночной темноте, а я никак не могла заставить себя встать с бревна и войти в дом. Мне казалось, что стоит только это сделать, как я тут же дам волю слезам.

Это было странное, непривычное для меня состояние. Даже в двенадцать лет, когда хоронила дедушку, я чувствовала не столько детскую скорбь, сколько взрослую, осознанную боль утраты. Он был тем единственным, кто видел во мне не просто ребёнка, а формирующуюся личность, кто верил в мои силы и поддерживал мои мечты. Его смерть стала для меня настоящим ударом, затмившим даже горе от потери матери, которая, хоть и была моей матерью, никогда не понимала меня так глубоко.

Когда же жизнь преподнесла ещё один, казалось бы, невосполнимый удар – предательство мужа, – я ощутила себя опустошённой. Не было гнева, не было ярости, только эта глухая, всепоглощающая печаль, которая грозила вырваться наружу при малейшем толчке. Я боялась этой слабости, боялась дать волю слезам, потому что знала – они могут захлестнуть меня с головой, унести в пучину отчаяния, из которой, возможно, уже не будет возврата.

Шорох за спиной, а вслед за ним и тяжёлый вздох, полный укоризны, заставил меня обернуться.

– Не спится, миледи? – чуть слышно спросил Олберт, усаживаясь рядом.

Я кивнула, не в силах отвести взгляд от мерцающих звёзд. Они казались такими далёкими, такими безразличными к моим внутренним метаниям. Быть или не быть… точнее, брать или не брать с собой детей? Вот в чём вопрос.

– Неспокойно мне, Олберт, – прошептала я, чувствуя, как голос дрожит. – Будто совершаю непоправимое. Словно стою на краю пропасти, и каждый мой шаг ведёт к падению.

Он помолчал, скользя взглядом по моему лицу и словно пытаясь уловить хоть какую-то ниточку, за которую можно было бы ухватиться.

– Вы о детях, – догадался он и опустил голову.

Кажется, я даже уловила прозвучавшее в его голосе понимание, которое, как ни странно, не принесло облегчения.

– Угу, – ответила я, забыв о всякой аристократической сдержанности. – Я не представляю, что делать. Оставить их здесь – значит обречь на верную гибель. Но и брать с собой рискованно… Они ведь никому не нужны, Олберт. Даже те, кто мог бы о них позаботиться, отмахнулись, как от назойливых мух.

Провела рукой по лбу, чувствуя, как на нём выступает холодный пот. Мысли метались в голове, как загнанные птицы, не находя выхода. Каждое решение казалось одинаково ужасным.

— А может, лучше спросить их самих? Вдруг они сами захотят перемен, даже если эти перемены будут пугающими?

— Вы думаете, это будет правильным? Они же еще дети…

— Они давно не дети, Ваша Сиятельство, — удрученно покачал головой Олберт. — Они видели и пережили больше, чем многие взрослые. Их души закалились в испытаниях. Вы правильно сказали – они сироты. Без кровного родства и магической привязки. Без рода, без семьи.

Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в теле. Решение еще не было принято окончательно, но в воздухе уже витала какая-то новая, неожиданная определенность. Тяжесть не исчезла полностью, но она стала более управляемой. Действительно, почему эта простая мысль не пришла мне в голову раньше? Ведь это так просто.

Ночная прохлада, еще недавно казавшаяся гнетущей, теперь ласкала кожу, принося с собой не только свежесть, но и новую решимость. Звезды, что еще недавно казались безразличными наблюдателями моих терзаний, теперь мерцали как маяки, освещая путь вперед. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как уходит напряжение, сменившись легкой, но уверенной силой.

«Дать им выбор…» – эта простая мысль, подброшенная Олбертом, казалась откровением. Как я могла так долго не видеть очевидного? Как могла позволить страху и сомнениям затмить здравый смысл? Дети, пережившие столько, заслуживали права голоса в собственной судьбе. Они были не просто подопечными, не просто сиротами, нуждающимися в опеке. Они были личностями, чьи души закалились в горниле испытаний, и чьи сердца, возможно, жаждали перемен так же сильно, как и мое.

— Вы предлагаете мне не только взять за них ответственность, но и принять в род? – удивленно спросила я сидящего рядом мужчину.

— Конечно, — усмехнулся Олберт. — Разве вы не чувствуете их резерв?

Я отрицательно покачала головой, прикусив кончик языка. Вот же блин! Опять попала впросак!

— Странно. Я думал, что в приюте Милосердия учат магии.

«Может и учат, только в воспоминаниях Велерии ни о чем такого нет и в помине», — едва не проговорилась я вслух, но сумела себя сдержать. Признаваться в том, что случайно попала в тело графини де Сантар, я пока не горела желанием даже тем, кто поклялся служить мне вечно.

— В любом случае, я бы спросил детей, а не изводил себя сомнениями и тревогой, — произнес он, чуть улыбнувшись.

— Вы правы, дей Олберт. Вы абсолютно правы. Я слишком долго думала за них вместо того, чтобы дать им возможность высказаться самим. Они имеют право голоса в своей судьбе, какой бы она ни была.

Встала, чувствуя, как расправляются плечи. Ночная прохлада больше не казалась такой гнетущей.

— Завтра утром, — сказала я, обращаясь скорее к себе, чем к Олберту, — я поговорю с ними. Честно расскажу им о нашем пути, о том, что нас может ожидать. И дам им выбор. Пусть они сами решат, хотят ли они пойти с нами или остаться здесь.

Олберт молча кивнул. Впервые в его глазах я увидела не только понимание, но и уважение. Да, это был шаг в неизвестность, но теперь я знала, что делаю его не одна. И, что самое главное, я делала его, прислушиваясь к тем, чья жизнь была в моих руках.

Мы еще некоторое время сидели в тишине, каждый погруженный в свои мысли. Но теперь это была не гнетущая тишина сомнений, а спокойная тишина ожидания.

— Спасибо, дей Олберт, — прошептала, вглядываясь в ночное небо. И улыбнулась, чувствуя, как с души исчез камень, тяготивший меня последние дни.

Он вновь безмолвно кивнул. Его взгляд был полон той самой поддержки, которая так была мне необходима. Первый шаг в неизвестность был сделан. И я знала, что делаю его не одна. Впереди нас ждал путь, наверняка полный трудностей и испытаний, но теперь я была готова встретить его. Готова принять ответственность, готова принять их. Готова стать их семьей. И кто знает, возможно, найти свою собственную.