Идеальный проект

Глава 20 Итан

Утро третьего дня. Физически я в норме: тело функционирует, пульс ровный, дыхание без сбоев. А вот чувства где-то далеко, за звуконепроницаемой перегородкой.

Еще до выхода из дома понимаю, что острая фаза кризиса миновала. Телефон молчит. Нет больше красных уведомлений, которые сыпались каждую минуту. Пожар превратился в тлеющие угли. Дэниел затаился, но, по крайней мере, больше не доставляет новых проблем. Инвесторы, судя по всему, успокоились. Проект «Эко-Вершина» продолжает работать.

«Я был прав, – повторяю про себя, завязывая узел галстука и глядя на собственное отражение. – Моя стратегия сработала».

Но слова не приносят ни капли удовлетворения. Констатация факта, как сводка с биржи: активы сохранены, потери списаны. Победа – как пепел на языке.

Прихожу в офис в предвкушении возвращения к привычному гулу продуктивности, к стратегии, к развитию.

Однако «нормальности» нет.

Никто не смеется, не переговаривается у кулера. Единственный звук – сухой, отрывистый стук клавиш. Иду через опенспейс к своему кабинету, а сотрудники опускают головы еще ниже, уставившись в мониторы с преувеличенным усердием. Затылком чувствую, как десятки глаз следят за каждым моим шагом, но заталкиваю неприятное ощущение в тот же ящик «Позже». Когда все закончится…

Захожу в кабинет, плотно закрываю дверь и устраиваюсь за столом. Пытаюсь сосредоточиться на цифрах в финансовом отчете, заставить мозг работать в привычном режиме, анализировать, планировать, но строки плывут перед глазами, а мысли перескакивают с курсов акций на отблеск света на хромированной ножке стола.

Через несколько минут в дверь осторожно стучат.

– Войдите.

В щель просовывается голова Майкла Таннера, нашего ведущего менеджера проектов. Его глаза бегают, на лбу выступила испарина, а галстук, кажется, затянут слишком туго и мешает ему дышать.

– Босс… – Голос звучит приглушенно, неуверенно. – Мы… э-э… подготовили черновик официального заявления для прессы. Не могли бы вы взглянуть?

Коротко киваю, и он быстро, почти на цыпочках, проходит в кабинет. Кладет передо мной распечатку и тут же ретируется к двери, будто боится находиться со мной в одном помещении дольше десяти секунд.

Беру лист, и чем дальше я читаю, тем сильнее хочется скомкать его. Текст – неуклюжий канцелярит. Сплошные «выражаем глубокое сожаление» и «надеемся на ваше понимание», которые выставляют нас слабыми и виноватыми.

– Кто это писал? – рявкаю я. – Это же катастрофа!

– Простите, босс, – мямлит Майкл, нервно теребя галстук. – Но у нас нет опыта в подобных… э-э… ситуациях. Обычно такими вопросами занимался Дэвид, но сейчас у него… другие задачи. А мисс Монро… не отвечает на звонки. И… вчера утром прислала заявление об увольнении по электронной почте.

Стелла. На этот раз ее имя бьет по-другому. Как фантомная боль в ампутированной конечности: знаешь, что ее нет, но она все равно ноет. Смотрю на бездарный текст перед собой. Вот он – результат ее ухода. И впервые за эти дни я осознаю не личную потерю, а профессиональную брешь в компании. Я могу спроектировать небоскреб, рассчитать нагрузки на фундамент, вести переговоры с инвесторами – но не умею общаться с людьми. Не через цифры и факты, а через слова, которые успокаивают, убеждают, бьют точно в цель.

Сначала я сомневался, что Стелла сможет помочь. А теперь знаю… Черт, да она гениальна и справилась бы за час. Нашла нужные формулировки, выстроила идеальную коммуникационную стратегию, которая не только бы спасла нашу репутацию, но и укрепила ее. Но я тут же гашу эту мысль, с силой сжимая руки. Стелла не может спасти меня от кризиса. Не тогда, когда наши отношения и стали его причиной.

Резко отодвигаю от себя листок и тяжело вздыхаю. Знакомая легкая дрожь в руках, тошнота подступает к горлу. Края зрения плывут. Стресс и практически полное отсутствие нормальной еды в последние дни не прошли даром.

Выдвигаю ящик стола и достаю глюкометр. Привычным, отточенным за годы до автоматизма движением прокалываю палец, подношу каплю крови к тест-полоске. Короткое жужжание, и на маленьком экране высвечивается цифра.

Слишком низко. Проклятье.

– Никуда не годится, – бросаю в сторону двери. – Найдите того, кто справится не хуже мисс Монро. И побыстрее!

Отворачиваюсь к экрану, давая понять, что разговор окончен. Майкл, уловив мое настроение, бесшумно исчезает за дверью. И как только поворачивается замок, слабость берет свое. Я закрываю глаза, и в памяти всплывает вчерашний вечер. Райан и Дэмиен снова пришли, хотя я был уверен, что после утреннего визита больше их не увижу.

– Подъем, ходячий мертвец, – без предисловий начал Райан, ставя на стол бумажный пакет, от которого даже через упаковку доносился густой аромат домашней еды. Его взгляд скользнул по моему лицу, на этот раз без злости. Быстро, оценивающе осмотрел меня, и в уголках его губ пролегла напряженная складка. – Ты хоть ел что-нибудь после того, как мы ушли?

Я промолчал, не найдя в себе сил ни согласиться, ни возразить. Просто пожал плечами, надеясь, что они поймут и уйдут.

Дэмиен обошел стол и остановился рядом, однако на этот раз не смотрел на меня. Его взгляд был направлен на монитор с хаосом открытых окон.

– Итан, ты доведешь себя до комы. Тогда твоя компания точно рухнет, и уже никто не поможет.

Я невнятно проворчал в ответ, пытаясь отмахнуться, сказать, что у меня нет времени на еду. Но Райан без церемоний отобрал у меня мышку, а Дэмиен поставил передо мной кружку с горячим сладким чаем и развернул фольгу с еще теплым сэндвичем. Они не ушли, пока я, злясь на себя, на них, на весь мир, не съел все, что принесли.

– Если ты свалишься, я лично притащу тебя в больницу, – сказал Райан, уже у самой двери. – Заботься о себе, придурок.

Друзья правы. Я не могу отменить законы физиологии. Чтобы справиться с кризисом, чтобы вообще иметь возможность что-то исправить, я должен быть в строю. Не могу позволить себе рухнуть.

Тянусь к тумбе, выдвигаю нижний ящик и достаю аварийный запас: упаковку с глюкозой и маленькую коробку яблочного сока. Разжевываю две таблетки, их меловой, приторно-сладкий вкус наполняет рот. Запиваю и сижу несколько минут неподвижно, прислушиваясь к своему телу. Дрожь в руках постепенно проходит, звон в ушах стихает, растворяясь в гуле офиса, и в голове, наконец, проясняется.

Только после этого я поворачиваюсь к компьютеру. Создаю новый документ и пытаюсь самостоятельно написать заявление для прессы. Но все, что появляется на экране, – агрессия, самооправдание… фальшь. Стираю абзац за абзацем. Я говорю на языке стали и стекла. А искусство слов мне неподвластно. Единственный человек, который владел им в совершенстве, ушел.

И я сам показал ей на дверь.

Невольно закрываю глаза, и перед ними возникает Стелла. Она сидит в кресле передо мной, закусив кончик ручки, часами корпит над одним абзацем, тихо бормоча себе под нос варианты формулировок. Вижу ее так ясно, словно она прямо здесь, в метре от меня. Голова чуть склонена набок, прядь светлых волос выбилась из прически и упала на щеку. Серьезный, сосредоточенный взгляд устремлен в монитор, пальцы замерли над клавиатурой. Помню напряжение в ее плечах, которое вдруг спадало, сменяясь волной облегчения, а потом глаза вспыхивали от триумфа, когда она находила ту самую фразу.

И в такие моменты мне отчаянно хотелось откинуть со лба непослушную прядь, провести пальцем по щеке, почувствовать мягкость кожи… и поцеловать в уголок губ, который она так забавно морщила в раздумьях.

Резкая вибрация на столешнице вырывает меня из болезненного самокопания. Смотрю на экран и вижу номер Артура Хейли, ключевого инвестора. Я мгновенно собираюсь, выпрямляюсь, прочищаю горло и отвечаю:

– Артур, добрый день.

– Итан, я быстро. – Его голос звучит спокойно, даже дружелюбно. Он не тратит время на формальности. – Звоню подтвердить, что продолжу инвестировать в твой проект.

На секунду я перестаю дышать. Потом медленно выдыхаю и впервые за несколько дней не чувствую сопротивления в груди.

– Спасибо, Артур. Я ни на секунду не сомневался в нашем партнерстве, – отвечаю я, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал.

Мы обсуждаем еще пару формальностей. Я отвечаю на его вопросы четко, по делу, чувствуя, как хватка на ручке снова становится твердой. Но тут, в самом конце, когда уже готов попрощаться, он бросает фразу, пробивая защиту, которую я с таким трудом выстроил в своей голове за последние дни.

– Знаешь, хорошо, что у тебя есть Стелла, – говорит он будничным тоном. – Передай ей, она настоящее золото. И мне, честно, плевать на ваши отношения. Главное – наш проект. Работы по нему идут, и скоро все будет готово. Так что остальное меня не волнует.

Я замираю. Воздух в легких застывает. Телефон в руке становится невыносимо тяжелым.

– Да… – выдавливаю я с трудом, язык кажется чужим, неповоротливым куском мяса. – Конечно. Я… обязательно передам.

– Отлично. Ну, будем на связи, Итан, – бодро говорит Артур и отключается.

Пальцы разжимаются сами собой, и телефон с глухим стуком падает на стол. Звук кажется неестественно громким. Сижу, не двигаясь, будто парализованный, и смотрю в одну точку. В кабинете тихо, но слова Артура продолжают звучать в голове: «Хорошо, что у тебя есть Стелла».

Пульсация в висках возвращается, и теперь она стучит в такт одному слову: «Была… была… была…»

У меня была Стелла.

Резко дергаю верхний ящик стола в поисках обезболивающего. Внутри беспорядок из ручек, скрепок, старых визиток. Пальцы вслепую шарят по хламу и натыкаются на холодное гладкое стекло. Небольшой флакон-роллер с прозрачным маслом и веточкой лаванды внутри.

Ничего не значащая мелочь. Наверное…

Переворачиваю его и вижу на дне аккуратно вырезанную наклейку. Несколько слов, выведенных до боли знакомым, чуть наклонным почерком: «От головы. Помогает лучше таблеток». И подпись: «С.» и маленькое сердечко, нарисованное от руки.

Все.

Воздух выходит из легких с болезненным свистом. Робот, которым я был последние дни, не просто отключается – его разрывает на части. Происходит короткое замыкание, и он мертв. Эмоции, что я так старательно сдерживал, вырываются наружу, разрывая изнутри.

Я даже не знал, что флакон здесь. Стелла, должно быть, незаметно положила его в ящик после одного из тех вечеров, когда мы засиделись в офисе допоздна. Я тогда был на взводе, сорвался на нее из-за головной боли… Она не сказала ни слова в ответ. Но запомнила – и позаботилась. Подобное не входило в ее должностные обязанности, однако она сделала. Просто потому, что это Стелла.

Пальцы дрожат так, что я с трудом откручиваю крышку. Подношу роллер к лицу и глубоко вдыхаю. Это запах не просто лаванды, а ее спокойствия и тихого присутствия. Тех редких моментов, когда я позволял себе отпустить контроль, не думая о чертежах и сроках. Запах дома.

Телефон на столе вибрирует, и я нехотя тянусь к нему. На секунду задерживаю дыхание, но текст сообщение мгновенно убивает надежду.

Стелла:

– Я созвонилась с Райаном. Он завтра заберет твои вещи, которые остались у меня.

Ни слова о том, что надо поговорить. Никаких «почему ты так поступил?». Ни единого шанса на объяснение. Она вычеркивает меня, используя Райана как посредника, чтобы не видеть мое лицо. И я не могу ее винить.

Сообщение сносит последний барьер, и память услужливо подсовывает то, что я пытался забыть.

Я снова в своем кабинете, два дня назад. И это не воспоминание, а пытка в режиме реального времени.

– Ты не можешь… – Голос Стеллы дрожит, надламывается. Она умоляет меня увидеть ее, услышать, понять. В тот момент передо мной стояла не подчиненная, а моя девушка. Женщина, которую я… люблю.

Господи, я ведь ни разу не сказал Стелле, что люблю ее! Ни разу. Мне казалось, что все и так очевидно, что мои поступки говорят громче слов. Думал, у нас впереди целая вечность. От осознания собственности глупости я буквально задыхаюсь. Делаю судорожный, хриплый вдох, но воздуха нет.

В памяти вспыхивает лицо Стеллы. Тот самый момент, когда произнес: «Мисс Монро», – и свет в ее глазах погас. Одним бездушным обращением я аннулировал все, что было между нами. Все наши вечера, разговоры до рассвета, ее смех, близость, от которой гудела кожа.

Все.

Одним словом.

В пыль.

Сжимаю в руке флакончик и, наконец, понимаю чудовищную правду, которую так упорно отказывался признавать.

В своей панике и эгоистичном желании контролировать всех и вся, я сделал то, что умею лучше всего: построил высокую стену до самого потолка. Но на этот раз замуровал Стеллу по ту сторону, оставив ее на холоде – одну. Я причинил ей боль и, что еще хуже, заставил почувствовать себя ошибкой. Проблемой. Ненужной вещью, от которой избавляются в трудную минуту.

Мой способ справляться с трудностями стоил мне самого дорогого, что у меня было.

Внутри все сжимается от острой, физической боли. От осознания содеянного. От воспоминаний о наших вечерах, о тепле ее рук… О том, как легко дышалось, когда она была рядом…

В животе начинается спазм. К горлу подступает кислота, и я сглатываю, но горечь остается. Меня мутит от самого себя, от того, что сделал.

Как я мог так поступить со Стеллой? Почему был настолько слеп и игнорировал сигналы три дня?

Я списал ее попытки достучаться на излишнюю эмоциональность, на то, что она не понимает давления. А Стелла ведь просто хотела спасти наши отношения и помочь мне в трудную минуту.

И ради чего? Проекта? Денег?

Я смотрю на свои чертежи, на идеальные линии и выверенные расчеты. Цена за успех – какой жалкой она кажется теперь. Я отстоял свое здание из стекла и бетона, но разрушил нечто живое.

Резко вскакиваю, и стул с визгом откатывается, ударяясь о стену. Начинаю мерить шагами кабинет: от стены к окну и обратно. Энергия, которая бурлила во мне все эти дни, направленная на защиту компании, теперь обратилась внутрь и сжигает меня заживо.

Останавливаюсь у окна, упираясь в холодное стекло обеими руками. Город внизу кажется серым, размытым, нереальным.

Как и моя жизнь сейчас без Стеллы.

Без ее улыбки, голоса, тепла…

Внезапная слабость в ногах заставляет меня упереться лбом в стекло, чтобы не сползти на пол. Все, что держало меня прямо, превратилось в обломки.

Что делать дальше? Как вернуть ее? – два вопроса, на которые у меня нет ответа.

Прийти и попросить прощения будет недостаточно. Словами я уже все разрушил, и новые ничего не починят. Цветы и подарки? Это было бы оскорблением. Попыткой откупиться. Стелла не любит подобную мишуру.

Нет.

Нужно что-то другое.

Жест, который покажет, что я готов пожертвовать всем, что строил так долго, лишь бы она знала, как сильно я сожалею.