Красивый. Грешный. Безжалостный

Глава 7. Принадлежишь

— Ваш заказ. Простите за ожидание.​

Я старалась мило улыбаться, хотя у меня уже сводило челюсти. Не от улыбки, а от злости, которая за эти часы стала вязкой, тягучей, как плохо размешанный сироп. Я не знала на что подписывалась когда сюда шла.

В зале пахло жареным мясом, дорогим алкоголем и чужой самоуверенностью. Этим особым запахом людей, которым никто никогда не говорил «нет». И всё это впитывалось в меня, липло к коже, к форме горничной, к волосам, к мыслям, как табачный дым: вроде не трогаешь, только рядом постоял, а потом пахнешь им сутки.​

Как оказалось, у них не хватало ещё двух официантов, и я вместе с Эдан уже три с половиной часа носилась от столика к столику, как заведённая. Она была бодрячком в отличии от меня. Но она пару лет тут работала и сказала мне, что у них никогда не хватало рук. Текучка, чтоб её.

Глаза щипало от усталости и от яркого света, который не давал спрятаться ни в одном углу, будто зал был специально построен так, чтобы тебя было видно всегда. В основном тут были альфы.

Несколько мужчин-людей. Но и те держались так, будто просто временно играют не ту роль и завтра всё равно станут хозяевами мира.​

— Ну наконец-то, — протянул один, даже не глядя на еду. Он смотрел на меня. Не на поднос, не на чек. На меня. Оценивающе. Сверху вниз, словно я была частью сервиса, включённого в стоимость блюда.​

Я проглотила ответ, который хотел вырваться наружу. Было много ответов. Целый хор. Но я научилась ещё дома: если тебе нечего есть, то, рот лучше держать закрытым. И вот сейчас, когда ноги гудели, как провода под током, когда в груди всё дрожало от накопленного, я снова делала то, что умею лучше всего. Улыбалась и молчала.​

Мы с Эдан пронеслись до закрытия. В какой-то момент я перестала понимать, сколько прошло времени. Минуты смешались в одну длинную полосу, как огни на ночной трассе.

Я ловила себя на том, что двигаюсь на автомате. Тело работало, как механизм, а внутри, где должен быть человек, сидела я и смотрела на это со стороны, будто мне дали чужую жизнь на примерку.​ Так себе наряд если честно.

Хозяин рассчитался быстро, цепко, не теряя времени на слова. Только заставил меня пообещать, что я выйду через день, и, к моему удивлению, положил немного больше, чем мы договаривались. Не из доброты ясное дело. Скорее из отчаяния. Им реально не хватало людей, а отчаяние всегда платит чуть щедрее.​ Что бы хватило на проезд до дома. Но деньги не лишние, особенно сейчас.

— И… когда будешь уходить — захвати пакет с мусором и вынеси к мусорке на заднем дворе, — бросил он уже вдогонку.​

Я пожала плечами. Пакет так пакет. После всего, что я сегодня услышала и стерпела, мешок с мусором казался даже чем-то честным. Мусор хотя бы не улыбается, когда на тебя смотрят, как на мясо.​ На омег всегда так смотрели. Словно ожидали, что мы упадем ниц перед великими и всемогущими альфами в надежде на их благосклонность. Правда, были и такие.

Если быть честной даже с самой собой не только альфы мнили себя хозяевами мира. В моей собственной семье тоже царит подобная атмосфера. Отец и младший брат даже тарелки за собой помыть не в состоянии. Когда я еще жила в семье то мы с мамой и сестрой делили обязанности поровну. Я не была этим довольна, но мы делали все вместе и между нами были теплые семейные отношения.Мне тогда было комфортно и я наивно думала, что семья меня любит.

Но как оказалось любви порой недостаточно. Как только ген омеги пробудился и я начала меняться то все обязанности легли на меня. Я буквально делала все. От готовки до стирки. Мать и сестра перестали мыть за собой посуду и даже заправлять кровать. Ведь я омега и мне нужно готовится быть женой многодетного семейства. А значит должна успевать все.

Но я с трудом представляла себе мать семейства которой еще и в школу нужно успевать и уроки делать. А обязанности росли. Семья.

За год я забыла значение этого слова. Эти люди мало напоминали настоящую семью.Но только для меня. У них же наоборот отношения стали гораздо лучше. Они ведь проводили друг с другом больше времени и поводов для разногласий у них не осталось теперь. Разве что была одна крупная ссора. Между сестрой и родителями.

Когда государство выдало нам домик в нем оказалось три спальни на втором этаже и родители заняли одну, вторую брат и одна должна была достаться нам с сестрой. Но та устроила истерику. Она рыдала так громко, что она боится заразится и стать омегой . Боится стать отбросом общества. Все данные государство не раскрывало и неизвестно можно ли стать омегой.

Это была истерика с битьем посуды и слезами и итогом истерики стало мое проживание на кухне. Я надеялась, что мне позволят жить в гостинной но там диван был новый. И мать до истерики боялась, что у меня начнется течка и я его запачкаю.

Люди которых я считала семьей плевали на меня. Хотя бы потому, что я даже ночью не могла поспать нормально. Брат повадился съедать всю еду ночью. все, что было приготовлено для завтрака он съедал. И спирал на меня.

Я пошла через кухню. Туда, где воздух был горячее, а люди злее. На выходе меня перехватила женщина-повар. Невысокая, плотная, с руками, которые могли бы переломить нож пополам, если он вздумает ей перечить. Я сразу начала прикидывать, смогу ли я убежать быстрее летящего в спину топорика для мяса. Она посмотрела на меня так, будто уже всё поняла без слов.

— Ты ела? — спросила она, и это «ела» прозвучало как обвинение.​

Я открыла рот, чтобы сказать «потом», но она уже ругалась. Не громко. Плотным шёпотом, от которого становилось стыдно, как будто тебя поймали на воровстве. И ведь я не ела, а меня уже подозревали. Но моему удивлению не было предела, когда она сунула мне в руки несколько бутербродов, завернутых в фольгу, так резко, что я едва их удержала.​

— Возьми. И не спорь. Ты не пришла вовремя поесть, Эдан паршивка дважды забегала перехватить бутерброд с чаем, а ты чего? Особого приглашения ждешь?

Я растерялась. Растерялась так сильно. Можно ли взять. Можно ли. Можно ли мне вообще что-то можно. Но она уже смотрела строго.

— Точно могу это съесть? Может я заплачу за них?— Она посмотрела так зло, что я чуть язык не прикусила и решила пойти другим путем. — Спасибо… Может, я помогу тогда вынести и ваш мусор?​

И это была ошибка.

Повариха резко развернулась, полотенце в её руках хлестнуло по столу, и мне почему-то стало страшно. Не потому что она меня ударит. Нет. Потому что в её взгляде было то, чего я давно не видела. Ярость заменя.

— Кто тебе сказал, что ты должна таскать мусор? Этот ужин ты заработала! — её глаза сверкнули.​

Я замялась. Да, один мешок меня попросили вынести но я не чувствовала, что бутерброды входили в оплату. Мне ведь денег дали.

— Хозяин… попросил…​

Она выдохнула так, будто проглотила нож. Сжала переносицу и зажмурилась выдавив грязное ругательство.

— На моей кухне женщины не таскают мусор. Тут тунеядцев хватает, поняла? Иди. Домой.​

Я вышла без мешка. С бутербродами в руках. И с этим странным ощущением. Будто мне дали что-то большее, чем еду.

На заднем дворе уже было темно. Я спрятала деньги в карман глубже, натянула капюшон толстовки пониже и пошла в общежитие. Распаковала бутерброд с одного края и откусила. Я любила есть на улице, но не любила это делать перед кем-то. Но сейчас, когда я кажется была одна это было круто.

Мне вспомнился единственный поход в кинотеатр. Ты сидишь и ешь попкорн а на экране мелькает чья то жизнь. Вот сейчас я испытываю похожее ощущение доедая бутерброд который даже не похож по вкусу на кусок бумаги с майонезом. Вполне вкусно и сытно.

Перед моими глазами город сиял огнями, воздух был чистый. После кухни даже холод казался приятным. Машины проезжали мимо, и ни одна не могла испортить этот момент тишины, когда ты просто идёшь и никто не имеет права трогать тебя руками.​ Захотелось задрать голову к небу и увидеть звезды. Но верхний город всегда горит так сильно, что о звездах не идет речи. Возможно омеги нижнего города дышат чуть свободнее когда видят созвездия которые я видела в школе на картинках.

Я почти поверила, что ночь меня отпустит.​

Почти.

Уже подходя к общаге, я увидела знакомый силуэт и не поверила глазам. Машина была другая. Бордовая, тёмная, но яркая на фоне нашего облупленного корпуса, как дорогая помада на лице уставшей женщины. На капот опирался виновник моей подработки и курил.​ Он смотрел в телефон и что то печатал.

Издалека увидев его я сразу поняла.Он злой. Не просто раздражённый. Каждое его движение было угрозой. Метка, которая весь день вела себя тихо, будто пряталась вместе со мной, вдруг заныла — неприятно, тянуще, как зуб перед воспалением.​

Он поднял на меня взгляд. И поманил одним пальцем.​

Сердце сделало странную вещь. Оно сначала ударило, оглушая. Кровь застыла в жилах, отказываясь течь.Потом будто провалилось вниз. Слюна во рту стала густой, вязкой, как мазут. Я сглотнула, сделала шаг. Потом ещё. Шла так, словно разучилась ходить, словно земля под ногами изменила правила. Стала чужой.​ Весь мир сузился до леденящего ужаса.

От него исходило ощущение ярости. Сдерживаемого безумия. На грани. Плотной, тяжёлой злости, которой не надо повышать голос, чтобы тебя сломать.​

— Где ты была? — ровно спросил он, выкидывая окурок в мусорку неподалёку.​

Даже не на землю. Даже злость у него была дисциплинированная.​

— На подработке, — тихо сказала я.​

Он прищурился окидывая меня взглядом так внимательно словно искал ложь.

— В такой час?​

— Так… я же учусь днем. — Я сама услышала, как жалко это звучит. Как оправдание.​ Но я не должна перед ним оправдываться. Это он виноват.

— Ты не должна работать в такое время, — сказал он, и мне показалось, что слово «должна» прозвучало не как совет. Как приказ. Как новая клетка, только теперь позолоченная.​

Внутри поднялась волна злости. Горячая, почти приятная, потому что злость хотя бы не делает тебя маленькой.​

— Мне не пришлось бы этого делать, если бы ты не оставил меня без денег, — сказала я, и голос дрогнул на последнем слове, но я не отступила.​

Он поднял бровь. Жестко усмехнулся.

— Даже так… — протянул он, будто пробовал вкус. — Сколько ты хочешь?​Назови сумму омега.

Каин достал бумажник. Не торопясь. С таким спокойствием, будто это мы обсуждаем счёт в ресторане, а не мою жизнь. Он посмотрел на меня так, как смотрят на проблему, которую проще купить, чем понять, а меня пробило от его обращения. Омега. Он сейчас вел себя вне рамок приличия. Он вел себя как альфа в паре. Тот, который присваивает омегу и обеспечивает её.

И в этот момент я заледенела.

Он… совсем?

У меня в груди что-то щёлкнуло. Разрушилось и осыпалось. С унижением. Потому что деньги его мне не нужны.

Это способ поставить точку: «Вот, возьми, заткнись».

— Мне не нужны твои деньги. — я удивилась, как громко это прозвучало. — Верни мне мою сумку. И мой кошелёк.​

Он замер. На долю секунды. Совсем чуть-чуть. Потом посмотрел на меня в упор. Внимательно, как будто я заговорила на чужом языке.​

— Сумку? — повторил он медленно.​

И это «сумку» прозвучало так, будто я попросила вернуть мне планету как минимум.

— Да. Мою. — Я сглотнула и заставила себя уточнить, потому что иначе меня снова загонят в роль «попросила — молчи». — Ты уехал из института, пока я была в туалете. Мои вещи остались в твоей машине.​

Он смотрел на меня, не моргая. В его глазах не было удивления. Там было… раздражение другого рода. Холодное. Осторожное.​

Будто он только сейчас понял, что, оставив меня без кошелька. Не он не «отпустил» меня. Он выставил меня на улицу, как мусор. И либо ему плевать, либо это было сделано намеренно.​

— Ты шла ночью одна? — спросил он. Тот же ровный тон. Но под ним что-то вибрировало.​

Я рассмеялась бы, если бы могла. Внутри. Потому что вопрос был смешной. Поздно он спрашивает. Меня уже давно на органы продать в нижний город могли пока он очнулся.​

— А как ты думаешь? На такси с личным водителем. — Сарказм вылез сам, как игла. — Конечно пешком. У меня знаешь в этот прекрасный вечер наследник мафии спер кошелёк.​ Ему на газету не хватало.

Я сразу пожалела. Не потому что было страшно за себя — хотя и это тоже. А потому что я увидела, как в его лице что-то меняется. Словно лёд под кожей треснул.​

Каин сделал шаг ближе. Воздух вокруг него стал плотнее, тяжелее. Запах. Табак, сталь, доминация. Он ударил в голову так, что я на секунду перестала чувствовать пальцы. Метка на запястье заныла сильнее, как будто внутри неё кто-то нервно царапался.

Его грудь коснулась моей, и меня обдало таким жаром, что, казалось, моя мокрая от дождя толстовка сейчас зашипит и испарится. Я уперлась ладонями в его твердый, как камень, торс, пытаясь создать хоть миллиметр дистанции. Бесполезно. Это было все равно что пытаться сдвинуть скалу.

— Следи за языком, Юна, — прорычал он. Голос упал до опасного, вибрирующего шепота, который резонировал где-то у меня в желудке. — Я не крал твои жалкие гроши. Я просто забыл о твоем существовании ровно в ту секунду, как вышел из машины.

Каждое слово было ударом. «Забыл». «Жалкие гроши». Он говорил это так обыденно, словно выбросить человека на улицу без средств к существованию было для него нормой.

— Ну конечно, — выдохнула я, задирая голову, чтобы смотреть ему в глаза. Страх колотился в горле, но злость оказалась сильнее. — Для наследника клана Деза чужая жизнь дешевле пачки сигарет? Верни мне сумку, и разойдемся.

Каин не шелохнулся. Его рука вдруг метнулась к моему лицу. Я дернулась, ожидая удара, но его пальцы жестко обхватили мой подбородок, фиксируя голову. Деза наклонился так низко, что я чувствовала запах его мятного дыхания, смешанного с табаком.

— Ты никуда не уйдешь, пока я не закончу, — его глаза сузились, сканируя мое лицо. — Ты воняешь.

Я вспыхнула. Краска залила щеки, шею, уши.

— Подонок, отпусти меня. В отличие от...

— Ты воняешь чужими альфами, — перебил он, и в его голосе прорезался звериный рык. Зрачки расширились, поглощая серую радужку. — Дешевым алкоголем, жареным мясом и похотью десятка ублюдков. Ты была в баре?

Его ноздри раздувались. Он втягивал воздух, и я видела, как гримаса отвращения искажает его идеальные черты. Метка на моем запястье вспыхнула с такой силой, что я вскрикнула, но звук застрял в горле. Его ярость через связь передавалась мне, смешиваясь с моей собственной паникой.

— Я работала, потому, что мне деньги с неба не падают! — выкрикнула я, пытаясь вырвать подбородок из его хватки. — Потому что мойистинныйбросил меня ночью и забрал мои деньги!

Он резко отпустил меня, словно обжегся. Отступил на шаг, но аура давления никуда не делась. Она висела над нами тяжелым куполом.

— Больше ты не будешь работать в таких гадюшниках. Я запрещаю.

— Ты мне не указ! — выпалила я, хотя колени предательски дрожали. — Ты вообще никто мне.

— Я твой альфа, — отрезал он. Тон был таким властным, что воздух, казалось, зазвенел. — И я не позволю, чтобы моя омега собирала слюни пьяных идиотов за чаевые. Это позорит меня.

— Ты прекрасно показал, что тебе нет до меня никакого дела, — горько усмехнулась я, крепче сжимая ручку сумки. — Так какая тебе разница, где я работаю?

На секунду в его глазах что-то мелькнуло. Что-то темное, собственническое и злое. Он молчал, и эта тишина была страшнее крика. Потом медленно достал сигарету, но не закурил. Просто крутил ее в длинных пальцах.

— Завтра ты придешь в северный корпус после пар, — наконец произнес он ровным, ледяным тоном, от которого у меня внутри все оборвалось. — Твой отец подписал документы полчаса назад. Ты теперь полностью принадлежишь мне. Омега.