Лунный цветок

Глава 20

ЗМЕИ

Дверь за мной захлопывается, и звук задвигаемых засовов эхом разносится по частной комнате. Роскошные свежие простыни и сверкающая чистотой плитка мерцают в красном свете — разительный контраст с тем состоянием, в котором я оставила это место утром.

Мои шаги легки, пока я иду к кровати. Мой взгляд цепляется за детали, которые я не смогла уловить в прошлый раз. В углу стоят два кожаных кресла и маленький круглый столик, в центре которого — пустой бокал.

Я присаживаюсь на край кровати, сжимая в руках шелковое постельное белье. Мне нравится это ощущение — такое гладкое. Оно напоминает мне о тех временах, когда я сидела у реки рядом с долиной лунных цветов, погружая пальцы в воду, чтобы почувствовать скользящее мимо спокойное течение. Сюрреалистичное чувство — напоминание о чем-то древнем, но свободном от преследующих меня воспоминаний, которые обычно сопровождают такие раздумья.

Но, прежде чем я успеваю раствориться в моменте, мой слух режет звон стекла. Все волоски на моем теле встают дыбом, как у паука-сенокосца, чью паутину потревожили. Рядом с кожаными креслами тьма идет рябью, и красная жидкость плещется в бокал.

— Жажда мучит? — спрашиваю я, сама не зная почему. Часть меня гадает, есть ли у него доступ к крови по первому требованию.

Тени частично рассеиваются, позволяя появиться черной когтистой руке. Он берет вино и пододвигает его на другую сторону стола.

— Это не для меня.

— Для меня?

— Если пожелаешь, — его глубокий, хриплый голос обладает притягательностью, одновременно соблазнительной и жуткой. Словно лед на моей коже, оставляющий слабый ожог, который раздувает внутреннюю искру.

— Это…

— Кровь? — заканчивает он за меня с тихим смешком, пока тени скользят и замирают в самом дальнем углу, подальше от бокала. — Нет, kamai.

Я резко поворачиваюсь к нему:

— Почему ты продолжаешь так меня называть? Что это значит?

Он не отвечает. Тьма остается настолько неподвижной и безмолвной, что, если бы я закрыла глаза, я бы почувствовала себя совершенно одинокой. Со вздохом я отворачиваюсь и свирепо смотрю в пол. Я крепко вцепляюсь в матрас, чтобы удержаться на месте и не приближаться к ночному страннику.

— У меня есть к тебе вопросы, — говорю я. — И ты ответишь на них честно.

— Ночные странники обычно не практикуют честность. У нас язык лжецов.

— Тогда придержи его на десять чертовых минут, — шиплю я.

У него вырывается подобие смеха.

— Что ж, продолжай.

Закрыв глаза, чтобы было легче сопротивляться его проклятому очарованию, я спрашиваю:

— Тот укус, который ты мне оставил… он что-то значит? Я превращаюсь в настоящего ночного странника?

Тишина. Кажется, ему доставляет удовольствие видеть, как я мучаюсь. Груз незнания — буду ли я сгорать на солнце или продолжу ходить под ним — тяжелым камнем лежит на сердце. Если я когда-нибудь стану нежитью, мне придется разорвать все связи с друзьями и Коулом. Я больше не буду собой. Я стану безмозглым существом, ведомым жаждой крови и паническим биением сердца.

Я стану еще большим монстром, чем сейчас.

— Нет. Чтобы это случилось, тебе нужно было бы выпить моей крови в течение трех дней после укуса… а затем умереть. А на данный момент, kamai, я хочу, чтобы ты была жива.

Я открываю глаза.

— Почему?

— Ты наполовину человек, почему бы не позаботиться о том, чтобы ты сохранила то, что осталось от твоей души? — Тьма шевелится. Она течет мимо стола, и бокал исчезает. Тень продолжает движение, пока не достигает кровати. Я снова быстро закрываю глаза. Кажется, его притягательность проистекает из визуального контакта.

Матрас рядом со мной проседает, наклоняя мое тело к нему. Сделав глубокий вдох, я отодвигаюсь и поворачиваюсь спиной к теням. Я крепко обхватываю колени, чтобы не потерять связь с реальностью.

— Ты боишься того, чего не видишь.

— Это тебя удивляет? Ты делаешь всё возможное, чтобы скрыться.

Снова тишина, а затем:

— Я не особо доверяю тебе в плане сохранения моей тайны. Ты слишком близка со своим любовником.

— Он не мой любовник, — бурчу я. — И какая разница, насколько мы близки?

— Сомневаюсь, что он сохранит твой секрет. Там, у Молитвенного святилища, где в воздухе висит вонь биолюдей, его голос достигнет других истребителей. Я предпочитаю неизвестность. Нет лица — нет охоты.

Я качаю головой.

— Истребители охотятся на ночных странников независимо от того, есть у них лица или нет. Если Джакс… — Внезапное раздражение покалывает кожу. Почему упоминание Джакса на вкус как пепел? — Если истребитель узнает о тебе, это не будет иметь значения, потому что они убивают любую нежить, которую встречают.

— Нет. Истребители охотятся на тех, кто нарушает Закон Серуна. Они куда более покладисты, чем ты думаешь. Почему, по-твоему, они медлят с твоим освобождением? Уж точно не для того, чтобы дать ночным странникам шанс покинуть этот район. Это то, что наплел тебе твой не-любовник, или ты пропустила ложь, потому что его рот был…

Я вскакиваю, бросая вызов темноте:

— Откуда ты знаешь, что он мне говорил?

Тьма колышется, словно пожимает плечами.

— Я пробовал твои воспоминания. Ты сама позволила мне это. Так ты и получила клеймо ночного странника.

Я касаюсь плеча, вспоминая змею, вплетенную в лунные цветы.

— Это клеймо что-то дает?

— Ничего такого, что бы тебе не понравилось.

Мой взгляд сужается:

— Что это значит?

Он вздыхает, почти скучающе:

— В Подземном городе, если ты заклеймена, ты под защитой своего Сира. Но в данном случае это просто татуировка. У некоторых их несколько — это знак принадлежности к защищенному классу Доноров, которым нельзя причинять вред. Впрочем, к тебе это не относится, ты на поверхности. Здешним ночным странникам плевать на клейма. Их больше интересуют запахи.

— Запахи?

Он издает смешок.

— Твои чувства обострились после укуса, пробуждая ту часть тебя, которую тебя учили игнорировать. Скажи мне, kamai, что ты чувствуешь?

Я вдыхаю и ощущаю едкий запах гнилых фруктов. С более глубоким вдохом резкая нота ударяет в заднюю стенку горла. Мускусный, кислый и маслянистый аромат исходит от ночного странника. Я открываю глаза.

— Паслен. Ты пахнешь пасленом. Я хорошо знаю этот запах.

— Чем сильнее запах, тем больше ночной странник боится навредить заклейменному. И чем больше клеймо, тем вероятнее, что он оставит человека в покое, — он мрачно усмехается. — В обоих случаях ни одна нежить тебя, блядь, не тронет из страха превратиться в крик в молчаливом лесу, — он встает, и тени обретают силуэт мужчины в плаще с капюшоном. Длинные черные когти вырастают из его пальцев. — Это если ты позволишь мне кусать тебя снова. Яд выветривается через три дня, а с ним исчезает и клеймо. Своего рода страховочная сетка. Ночной странник может отпустить их и найти другого. Свобода, если человек того пожелает.

— Оно исчезнет?

— Через три дня, — подтверждает он. — Но если тебе интересно… — он достает из темноты бокал, всё еще наполненный густой красной жидкостью, — яд продержится дольше, если ты выпьешь моей крови.

Мои глаза сужаются.

— Ты сказал, что это не кровь.

— А еще я сказал — язык лжецов. Тебе ли не знать. Вся твоя личность — ложь.

— Нет, это не так, — шиплю я.

Красные глаза щурятся, он протягивает мне бокал.

— Предложение. Вот зачем я здесь.

— Но почему?

Тьма течет, приближаясь к столу. Он ставит бокал, затем возвращается к кровати, указывая на люк над нами.

— Мне проще найти тебя, если мой яд не выветрился.

Я отступаю к двери.

— Я не хочу, чтобы ты меня находил.

Его смех звучит пугающе тихо.

— Я видел кровопролитие в твоих воспоминаниях. Боль. Моменты, когда ты была с другими, но чувствовала себя одинокой. — Он делает паузу. — В этом году где-то в Дарковише откроются Врата Ада. И если это случится рядом с Территорией Кормления, я советую тебе выпить моей крови. Иначе я могу не успеть добраться до тебя, если ты попадешь в мясорубку.

Я прижимаю руку к груди.

— Та тварь в шахтах — это монстр из Врат Ада или одно из созданий Серуна?

В горле у него раздается низкое рычание.

— Ослабленное существо из Врат Ада. Однако оно станет сильнее, когда врата откроются. Ты поступила умно, затянув винты. Возможно, сейчас оно не тронет тебя из-за запаха, но при случае не пощадит остальных.

Я инстинктивно делаю шаг ближе, но тут же отскакиваю на три шага назад, стряхивая его чары.

— Почему ты хочешь мне помочь? Почему спас меня вчера? Разве я не твоя добыча? Я ведь не одна из вас.

— Еще нет.

Тьма расходится, обнажая красные глаза, которые парализуют меня. Его взгляд скользит к моей шее, задерживается там, а затем снова встречается с моим.

— И я не знаю, почему помогаю тебе. Возможно, моя душа мешает мне. Может, меня интригует сама идея человечности, и мне любопытно, что ты предпримешь дальше, Сая.

Сквозь стиснутые зубы я выдавливаю:

— Я не хочу, чтобы ты приближался ко мне, если ты намекаешь на это.

Он отступает, поворачивается и направляется к люку над кроватью.

— Тогда не пей. Но моё предложение остается в силе на завтрашнюю ночь, если ты решишь снова развлечь меня.

Тени взмывают вверх и исчезают в вентиляции. Я остаюсь одна.

Я тяжело выдыхаю. Напряженные мышцы расслабляются, плечи опускаются от облегчения: я не стала невольным перекусом для ночного странника. Мой взгляд падает на столик. Я подхожу к нему, сжимая ткань платья; челюсти сжимаются при виде густой жидкости. Это определенно кровь.

Я подношу бокал к носу. Это его кровь, с тем самым запахом паслена, но в ней нет ржавого металлического привкуса. Вместо этого — сладость, похожая на спелую малину, с тонким оттенком лимонника. Я слишком хорошо знаю этот запах. Заросли лимонника росли у берега реки за долиной, где я выросла.

Я ставлю бокал обратно. Ночной странник говорит, что хочет помочь, но он же сам сказал, что они — отъявленные лжецы. Помощь означает, что я смогу защитить Коула. Если Врата Ада откроются, кто защитит нас лучше ночного странника? Конечно, я бы предпочла истребителя, но надеяться на гипотетического героя, когда у меня есть реальная защита от того, кто уже однажды меня спас…

К черту всё.

Я подношу бокал к губам. Но как только капля сладкой крови касается языка, я плотно сжимаю рот. Какая-то иная сила велит мне остановиться. И я останавливаюсь. Надежда заманчива, но именно из-за ночных странников мы её когда-то потеряли.

Я возвращаюсь на кровать, забираюсь на середину и ложусь, глядя в люк.

— Ты всё еще там, верно?

— Да.

Я фыркаю.

— Так и думала. Ты из этих…

— Из каких?

Он ведь… старый, да?

— Неважно. Ночные странники стали причиной того, что мама нас бросила? Вы ведь появились сразу после её ухода.

Минута молчания.

— Мать ушла, потому что люди не могут не портить всё вокруг. Вечно ищут власти. Создают вещи, которые не следовало бы, чтобы выиграть войны, которые не могут потянуть сами.

— Вроде истребителей?

— Вроде вампиров, — бросает он пренебрежительно, явно не желая продолжать. — Могу я спросить?

Я пожимаю плечами. Это справедливо.

— Тот мужчина, с которым ты проводишь ночи… почему он не твой любовник? Я не совсем понимаю.

— Разве ночные странники не развлекаются друг с другом? — ворчу я.

— Нет. Когда двое ночных странников делят кровь под одной луной, они становятся парой на вечность.

— Значит, если бы я выпила твою кровь сегодня…

— Мне пришлось бы выпить твою, чтобы это случилось, — заканчивает он. — Теперь расскажи мне об этом твоем «не-любовнике».

Я тереблю пуговицы на платье.

— Он лгал мне. И я ему тоже, полагаю. Но кажется, он не делится важной информацией, пока его не прижмет. И это меня бесит. Его ложь заставляет меня сомневаться в нем.

— Я лгал тебе.

— Но ты ночной странник, — бормочу я. — От тебя это не так больно.

Тьма сочится из углов вентиляционного люка.

— Ты оставишь его?

— Почему ты спрашиваешь?

Мрачная пустота вырывается наружу, сплетаясь в чернильные ленты, как и прошлой ночью. Они опускаются, плавно кружась в спирали, направляясь ко мне.

— Ты дала мне много пищи для размышлений.

Со вздохом я отворачиваюсь и сверлю взглядом выход. Бледный белый свет пробивается из-под двери, отчаянно пытаясь выжить в этой красной комнате.

— Я и не думала уходить от него, пока он не признался, что пришел сюда добровольно. Его истории звучат правдоподобно, но это заставляет меня гадать, о чем еще он мог солгать.

Я снова перевожу взгляд на люк; мои глаза расширяются, а в животе вспыхивает ноющая боль при виде лент, оказавшихся так близко. На расстоянии вытянутой руки. Слишком дерзко для моего собственного блага, я тянусь к ним, пока он произносит:

— Спаситель также может стать твоим разрушителем.

Мои кончики пальцев касаются ближайшей ленты. Шелк проскальзывает между пальцами, как монета между костяшками.

— Ты хочешь спасти меня?

Лента пересекает мое запястье и обвивает руку до самого локтя.

— Это то, что мы делаем.

Я неловко шевелюсь и одергиваю руку. Тьма втягивается в люк, словно вакуумом.

— Ты видел все мои воспоминания? Каждый момент до того, как я попала в Дарковиш?

— Да.

— И?

Долгая пауза.

— Твоя техника Вагановой была великолепна.

Я улыбаюсь воспоминаниям о балете, которые так глубоко запрятала в себе, но к которым так жажду вернуться.

— Твой смех прекрасен, Сая, — говорит он. Мое дыхание перехватывает, а в глазах встает пелена, когда я смотрю в пустоту люка. — Если ты примешь моё предложение, тебе больше никогда не придется прятать эту улыбку. Ты сможешь быть собой, а не тем, кем тебя научили бояться быть.

Я тереблю пуговицу на платье. Сделав глубокий вдох, я снова уставляюсь на дверь.

— Мне нравится быть собой, существом, максимально далеким от чего-то вроде тебя, ночной странник.

— Это говоришь ты, или тот яд, которым тебя пичкали мать, друзья… и твой не-любовник?

Острая боль пронзает сердце, но я прикусываю губу, чтобы не открываться перед тем, кто видит гораздо больше, чем следовало бы.