Моя любимая ошибка

Глава 10

Кит

ДЕНЬ 6: КАРАНГА — КОСОВО

13 600 футов — 16 000 футов

— Доброе утро, — говорит Джозеф, постукивая в темноте по нашей палатке.

— Доброе утро, — вежливо отвечает Миллер.

— Черт, — шепчу я, угрюмая, как всегда.

Прошлой ночью я спала невероятно плохо. Сердце колотилось — не знаю, из-за высоты или просто от волнения, ведь сегодня тот самый день. Мы проведем утро в восхождении, минуя лагерь Барафу, где останавливается большинство людей на этом маршруте, и продолжим путь в Косово, на девяносто минут ближе к вершине.

Предполагается, что после ужина в Косово мы поспим несколько часов — я, несомненно, буду слишком нервничать, а затем, в полночь начнем восхождение. Это значит, что я буду подниматься примерно двенадцать часов вверх и несколько часов спускаться, прежде чем снова смогу нормально выспаться.

Миллер включает лампу.

— Ты в порядке? — спрашивает он, осматривая мое лицо, — его красивые губы озабоченно поджаты, между бровями пролегла морщинка.

— Просто отлично, — отвечаю я с натянутой улыбкой.

Он вздыхает.

— Я тоже не спал всю ночь.

Я прижимаю ладони к лицу.

— Как, черт возьми, мы собираемся подниматься весь день, а потом еще шесть или семь часов в полночь?

Он толкает меня локтем.

— Потому что Джеральд смешает нас с дерьмом, если мы этого не сделаем.

Я поднимаю голову и начинаю улыбаться.

— Интересно, кто мотивирует тех людей, у которых в путешествии нет Джеральда?

Он усмехается.

— Джеральд сказал бы, что все они спускаются на носилках.

Я смеюсь и вылезаю из спального мешка.

— Ты гораздо лучший партнер, чем я, — признаю я, натягивая флис. — У тебя лучше отношение к делу.

Он начинает натягивать штаны.

— Это первая лестная вещь, которую ты сказала за все годы, что мы знаем друг друга.

— Я не уверена, что это было лестно, — отвечаю я. — Чаще всего, я веду себя как сука. Я установила довольно низкую планку.

Он дергает прядь моих волос.

— Мне вроде как нравится, когда ты такая, Котенок.

Я прищуриваюсь.

— Ты знаешь, как я отношусь к этому прозвищу.

— Ты его заслужила. Ты царапаешься, царапаешься, царапаешься, но это скорее мило, чем раздражает.

Выходя из палатки, я борюсь с улыбкой, и, Боже мой, мне действительно не следовало бы улыбаться. Моя привязанность к нему совсем не такая сестринская, как должна быть.

— Сегодняшний день будет намного сложнее, чем вы думаете, — говорит Джеральд за завтраком. — Самый трудный день из всех.

Адам закатывает глаза.

— Ты говорил это последние два дня.

— Каждое восхождение кого-то спускают на носилках, — говорит он, устремив взгляд на меня. — Я гарантирую, что один из вас не справится.

— Джеральд, — говорит Миллер, накалывая мясо на вилку, — еще одно такое замечание в адрес Кит, и ты станешь тем, кто спустится на носилках.

В палатке воцаряется полная тишина, глаза у всех расширяются. Алекс тихонько смеется, а его мать бросает на него строгий взгляд. Думаю, большинство людей сказали бы, что Миллер не должен прибегать к угрозам, что мы должны действовать как команда.

Блейк проигнорировал бы это, но мне больше нравится подход Миллера.

— Если бы ты знал, кто я, ты бы не стал мне угрожать, — говорит Джеральд и берет вилку.

— Ты тоже не знаешь, кто я такой, — с веселой улыбкой отвечает Миллер. — Или кто такая Кит. Если бы ты знал, то понял бы, что тебе следует держать свой поганый рот на замке.

Джеральд не произносит больше ни слова. Он выбегает из палатки сразу после завтрака, объявив, что пойдет впереди, потому что мы все слишком, блядь, медленные.

— Скатертью дорога, — бормочет Адам.

— Смотри, чтобы тебя не ударило дверью, когда будешь выходить, — добавляет Алекс.

Мы едины в своей ненависти к Джеральду, и это заставляет меня любить этих людей еще больше, чем я уже люблю. Так странно, что через два дня мы попрощаемся и, скорее всего, я их больше не увижу.

Даже Миллера — мы бываем в одном месте максимум раз в год. Я сглатываю комок в горле от этой мысли. Когда я увижу его в следующий раз после Танзании, мы уже не будем такими, как сейчас. Я буду помолвлена или, возможно, замужем. Он, скорее всего, тоже будет не один. В лучшем случае это будет неловко, а в худшем — невероятно грустно.

Я думаю, что, скорее всего, будет невероятно грустно.

Наш путь в Косово начинается с долгого перехода по относительно ровной местности, а затем мы поднимаемся все выше и выше. Проходит несколько часов, прежде чем перед нами открывается вид на лагерь Барафу. Там мы будем обедать, и это тоже вызывает у меня эмоции.

— Ты в порядке? — спрашивает Миллер.

Забавно, как он чувствует, когда меняется мое эмоциональное состояние. Марен и моя мама никогда не чувствовали его. Они говорят, что я переношу все стоически, но я думаю, что просто кажусь такой на их фоне. Они обе хрупкие. Мое горе расстроило бы их, поэтому я держала его при себе.

Я заставляю себя улыбнуться.

— Я просто чувствую себя взволнованной из-за того, насколько мы близки к завершению.

Его плечи опускаются, как будто его это тоже беспокоит.

— Да, я…

В этот самый момент с другой стороны хребта раздается крик. Мы переглядываемся и торопимся к вершине. Навстречу нам бежит портер с вытаращенными глазами и что-то быстро говорит на суахили Гидеону, который морщится, а затем поворачивается к нам.

— Джеральд упал. Они думают, что у него сломана нога. Я должен пойти проверить его. Остальные портеры останутся с вами.

— Кит училась в медицинской школе, — объявляет Миллер. — Возьми ее с собой. Она поможет его осмотреть.

У меня открывается рот от удивления.

— Как ты…

Мой отец. Я подозревала, что отец рассказал ему. Вот и подтверждение.

— Я проучилась всего два года, — отвечаю я. — Этого мало для оказания помощи.

— Кит, — говорит Миллер, сжав челюсть, — может, это и так, но все равно ты лучше всех присутствующих подготовлена к этому. Отдай мне свой рюкзак, вытащи голову из задницы и сходи посмотри на травму.

Прищурившись, я отдаю ему рюкзак и бегу вниз по склону вслед за Джозефом. Джеральд лежит на спине на обочине тропы и стонет.

У него явно сломана нога, и это сложный перелом. Он никак не сможет подняться на гору или спуститься с нее, а у меня нет с собой ничего нужного. Совсем. Эти парни, вероятно, имеют медицинскую подготовку и сталкивались с подобным дерьмом гораздо чаще, чем я.

Я поднимаю глаза, надеясь, что кто-то из них возьмет на себя ответственность, но все они выглядят обеспокоенными и слегка бледными.

— Отправь кого-нибудь в следующий лагерь, — говорю я Гидеону. — Наверняка там есть врач.

Он кивает.

— Они уже побежали туда, чтобы выяснить это. Ты сможешь ему помочь?

Я вздыхаю. Нет. Не особо. Полагаю, я могу хотя бы попытаться стабилизировать его, пока его не увезут отсюда, но не более того.

— Попробуй найти мне доску или палку, но как можно более прямую. И чем-нибудь оберни ее. — Я возвращаюсь к Джеральду. Какую бы ненависть я не испытывала к нему на протяжении всего этого восхождения, сейчас мне его жаль. — Они отправились в лагерь, чтобы узнать, есть ли там врач, и, возможно, у них есть обезболивающее для тебя.

— Как, черт возьми, я смогу спуститься обратно? — спрашивает он, его лицо искажено от боли.

— Они должны быть готовы к подобным вещам. Я уверена, что у них есть носилки, и они понесут тебя обратно. С тобой все будет в порядке.

— Я полагаю, она сломана? — спрашивает Миллер позади меня.

Я киваю, поднимаясь. У меня возникает необъяснимое желание прислониться головой к его груди. Почему я хочу, чтобы он меня утешал, ведь именно он поставил меня в такое положение? Его рука тянется ко мне, как будто хочет того же, но потом безвольно падает.

Я стараюсь устроить Джеральда поудобнее, когда портеры возвращаются с плоской доской и марлей. Я заматываю ногу как можно туже, не перекрывая кровообращение. Больше ничего нельзя делать.

Лия кусает губы и переводит взгляд с Джеральда на вершину. Нам осталось восемь часов. Она хочет продолжить путь.

— Что мне делать, малыш? — спрашивает она. — Они уже отнесли все наши вещи наверх.

— Мы заплатили им и за то, чтобы они несли их наверх, и за то, чтобы они несли их вниз, — говорит он. Эгоистичный урод.

Она какое-то время колеблется, а потом пожимает плечами.

— Я, пожалуй, закончу. Увидимся через два дня.

У Джеральда отвисает челюсть.

— Ты серьезно? Я заплатил за то, чтобы ты приняла участие в этом восхождении.

— Да, и мы уже почти на вершине, — отвечает она, беззаботно пожимая плечами, — так что я хочу сделать это.

Я встаю, собираясь отойти подальше от спорящих, как раз в тот момент, когда к нам подходят двое с аптечкой в руках.

— Мы врачи, — говорит женщина. — Что случилось?

— У него сломана нога, — говорю я. — Похоже на сложный перелом. Я сделала все возможное, чтобы вправить его, а потом зафиксировать, но лучше убедиться, что все в порядке.

Я жду, что Джеральд начнет возмущаться и утверждать, что я, вероятно, все сделала неправильно, но он молчит, пока женщина опускается на колени рядом со мной и немного разматывает бинты, чтобы отсмотреть травму.

— Ты врач? — спрашивает она. — Или медсестра?

Я качаю головой.

— Я проучилась два года в медицинской школе. Это все.

Она наклоняет голову.

— Ты прошла через самое трудное и бросила?

Я пожимаю плечами и отвожу взгляд.

— Я поняла, что это не для меня. — интересно, для нее это звучит так же фальшиво, как и для меня? Я вижу в ее глазах жалость, так что, возможно.

— Может, прекратим обсуждать Кит и сосредоточимся на моей гребаной ноге? — восклицает Джеральд.

Женщина игнорирует его.

— Ты хорошо справилась, — говорит она мне. — Не думаю, что я смогла бы так же хорошо зафиксировать ее.

Я уже отхожу в сторону. Я не хочу участвовать в этом разговоре.

— Любой мог это сделать.

— Нет, — говорит она у меня за спиной. — Не любой.

В лагере Барафу портеры уже установили палатку-столовую. Стейси спрашивает, почему я раньше не упоминала о медицинской школе. Прежде чем ответить, я бросаю обвиняющий взгляд в сторону Миллера, ведь это он им рассказал.

— Это просто не для меня.

— Но у тебя так хорошо получается! — восклицает она, пока я с трудом запихиваю в себя сэндвич с арахисовым маслом и бананом. — И ты всю поездку говорила о медицине. Ты уверена, что не хочешь вернуться?

Прежде, чем я успеваю ответить, в палатку заглядывает врач, которая оказывала помощь Джеральду, и жестом приглашает меня выйти.

— Ты очень хорошо справилась, — говорит она. — Почему ты бросила медицинскую школу после того, как прошла через самое сложное? И не пытайся убедить меня, что это не для тебя. Я видела выражение твоего лица, когда ты говорила это.

— Я допустила ошибку, — признаю я. — Я не заметила того, что должна была.

Она хмурится, но это мягкий, печальный взгляд.

— Мы все совершаем ошибки, — говорит она, застегивая молнию на куртке, чтобы защититься от ледяного ветра. — Ты ведь понимаешь это, правда? Каждый врач, который когда-либо существовал, совершал ужасную, трагическую ошибку. Мы просто должны сказать себе, что в целом мы помогли большему количеству людей, чем навредили.

— Но я навредила тому, кого любила, — отвечаю я почти шепотом. — Это меня подкосило. Это просто слишком большая ответственность.

Она чертит линию в пыли носком ботинка.

— Ответственность — это самое сложное, но это не значит, что от нее нужно отказаться. Каждый дар имеет свою цену, и эта цена — твоя. Просто подумай об этом. А, если захочешь поговорить, позвони мне. Она сует мне в руку бумажку со своим именем и номером телефона и уходит.

Я возвращаюсь в палатку, где все явно прислушивались, но делают вид, что поглощены едой. Я не смогу есть, когда внутри меня бурлит отвратительное прошлое, и я не хочу сидеть здесь и притворяться. Я поворачиваюсь и иду к окраине лагеря, где опускаюсь за камень и начинаю плакать.

В последний раз я разговаривала с Робом, когда выходила из библиотеки. Во Франции было невероятно поздно, и он был настолько пьян, что говорил невнятно. Меня это забавляло, но и слегка раздражало, потому что я все еще слышала голоса девушек на заднем фоне, а мне предстоял один из самых важных тестов в моей жизни, о котором он, казалось, совсем забыл.

Я рассмеялась и посоветовала ему проспаться. Он возразил, что не так уж много выпил. Я предположила, что он устал или просто не помнит — я видела его с друзьями раньше, и, когда они были рядом, он превращался в члена братства, не отставая от них ни на шаг.

— Иди спать, детка, — сказала я. — Прими ибупрофен и позвони мне завтра.

— Я так сильно тебя люблю, — невнятно пробормотал он. Я сказала ему, что тоже люблю его, но сказала это так, как родитель сказал бы истеричному малышу, словно подшучивая над ним.

Боже, как же я злюсь на себя, что сказала это именно так.

Звонок от его матери раздался посреди ночи. Когда она сказала мне, что он умер, я подумала, что это ошибка.

— Я недавно разговаривала с ним, — возразила я, но уже представляла его — безрассудного на опасном склоне, неспособного остановиться, несущегося к дереву.

— Они думают, что у него… — начала она, но так сильно разрыдалась, что не смогла продолжить. Отец Роба забрал у нее телефон.

— Кит, — сказал он больным, сломленным голосом, — они думают, что у него кровоизлияние в мозг. Из-за высоты.

И тут на меня обрушились все его симптомы, которые я проигнорировала: усталость, головная боль, невнятная речь. Если бы я хоть на секунду задумалась, если бы действительно выслушала его, а не смеялась над его заплетающимся языком, я бы сказала ему ехать в больницу, и все было бы в порядке.

Миллер садится рядом со мной на мерзлую землю и обхватывает меня руками. Я охотно прислоняюсь к его груди, хотя и не заслуживаю утешения.

— Что случилось, когда ты училась в медицинской школе? — спрашивает он.

Я никогда не признавалась вслух, что это была моя вина. Родители Роба слышали от его друзей о его симптомах. Уверена, им приходило в голову, что я должна была собрать все воедино, но я никогда не признавалась в этом, а они никогда не поднимали эту тему.

— Парень, который умер, — шепчу я. — Тот, о котором я говорила вчера. Его звали Роб. Он катался на лыжах в Шамони и у него случилось кровоизлияние в мозг. Он говорил невнятно, и я решила, что он пьян. Я могла бы спасти его, если бы хоть немного подумала.

— О, Кит, — говорит он тихим, сочувствующим голосом. — Любой мог совершить такую ошибку.

Мои плечи вздрагивают, и он притягивает меня ближе.

— Нет, хороший врач не совершил бы. Я знала достаточно. Я должна была понять.

— Ты училась всего два года, — говорит он. — Даже опытные врачи многое упускают. Ты же слышала, что сегодня говорила та женщина-врач.

Я прерывисто вздыхаю, пытаясь взять себя в руки.

— У него столько всего было впереди, и из-за меня ничего этого не произойдет.

Миллер прижимается губами к моей голове.

— Нет, не из-за тебя. Просто вам обоим очень не повезло.

— Но он так много упустил, — шепчу я. — Он собирался покорить все семь вершин и не добрался ни до одной.

Миллер притягивает меня ближе.

— Он покинул этот мир, зная, что ты его любишь. Уверяю тебя, это значило для него больше, чем любая вершина.

Это не снимает с меня вины, но в его словах есть доля правды. Думаю, то, что у нас было, действительно значило для Роба больше, чем вершины, которые он хотел покорить, точно так же, как для меня он значил больше, чем медицинская школа… И нам повезло, что мы нашли друг друга. Не всем так повезло.

Я знаю, что мне нужно вытереть глаза и взять себя в руки. Но мне нравится быть именно там, где я сейчас — сидеть в грязи, мерзнуть, прижимаясь к единственному человеку, которому я когда-либо рассказывала об этом.

Почему-то я знала, что мне станет легче, и оказалась права.

— Немного погодя мы доберемся до нашего последнего лагеря перед вершиной. Как и Барафу, это бесплодная пустыня, где дует сильный ветер и единственное место, где хочется находиться, это в теплом спальном мешке.

Нас кормят ранним ужином, проверяют уровень кислорода в крови, а затем рассказывают, что будет дальше.

— Поспите, — говорит Гидеон. — Мы разбудим вас в одиннадцать, чтобы вы собрались и немного перекусили, и отправимся в полночь.

Я сглатываю. Вокруг меня серьезные лица. Тысячи людей справляются с этим каждый год, но это не значит, что будет легко. Мы будем подниматься в абсолютной темноте в течение шести или более часов, почти без сна, в морозную погоду. А потом нам еще придется спускаться обратно.

Что, если я просто не справлюсь? Я знаю, что у меня есть Миллер и портеры, но я также не хочу быть человеком, который испортит чье-то восхождение.

— Увидимся через несколько часов, — говорю я, сжимая руку Мэдди. Пока что с ней все в порядке. Я очень надеюсь, что так будет и дальше.

— С ней все будет хорошо, — говорит Миллер, пока мы идем обратно к палатке.

— Ты этого не знаешь, — шепчу я.

— Ты права, — говорит он, когда мы забираемся внутрь. Но если высота до сих пор не сказалась на ней, я бы сказал, что есть все шансы, что сегодняшний день не будет исключением. Я поговорил с Гидеоном. У него есть кислородные баллончики, если возникнут проблемы. Мы присмотрим за ней.

Я тянусь за расческой, с трудом сглатывая, чтобы он не заметил, как я тронута.

— Спасибо.

Я пытаюсь распутать колтуны, образовавшиеся за день, и он протягивает руку.

— Давай, — говорит он. — Мне будет проще.

Я поднимаю бровь. За всю мою жизнь ни один мужчина не расчесывал мне волосы, не считая парикмахеров.

— У меня есть сестры, помнишь? — спрашивает он.

Я протягиваю ему щетку и поворачиваюсь спиной.

— Чарли ни разу не расчесывал мне волосы.

— Ну, конечно, — говорит он, распутывая пальцами узел. — Расчесывать волосы собственных сестер совершенно непристойно.

Я смеюсь, а потом замолкаю. Это удивительно успокаивает — чувствовать его руки в своих волосах. Интересно, собаки чувствуют именно это, когда их гладят? Если бы он продолжал расчесывать мои волосы так, как сейчас, я бы заснула сидя.

— Про Роба, — говорит он. — Так вот почему твой отец хотел, чтобы ты это сделала? Это был какой-то толчок, чтобы помочь тебе справиться?

Я качаю головой, насколько это возможно, когда щетка тянет меня за волосы.

— Нет, не совсем. Думаю, дело в пепле.

Он перестает расчесывать меня.

— Пепле?

Я оглядываюсь на него через плечо и забираю щетку, поворачиваясь в его сторону.

— Мама Роба дала мне маленькую урну, полную его праха. Она сказала, что я должна оставить ее в месте, которое он любил, или в месте, которое бы ему понравилось. Она как будто просила меня не облажаться на этот раз.

— Кит, — стонет он. — Уверен, она не имела это в виду. Так что, я полагаю, он все еще у тебя?

Я провожу пальцами по спутанной пряди.

— Я везде ношу его с собой. Я делаю это с тех пор, как он умер.

Его глаза расширяются.

— Господи. Ты говоришь, что четыре года повсюду носишь с собой эту маленькую урну?

— Ну, в твоем исполнении это звучит странно.

Он выглядит таким невероятно грустным и обеспокоенным.

— Кит…

Я грустно смеюсь, откидывая волосы назад, и забираюсь в спальный мешок.

— Да, я знаю. Это странно. И мой папа считает, что это нечестно по отношению к Блейку — носить прах Роба с собой, когда я подумываю выйти замуж за кого-то другого. Не то чтобы он заботился о Блейке, но, возможно, он прав.

— Так ты собираешься оставить прах на вершине? — спрашивает он, снимая куртку, прежде чем застегнуть молнию на спальном мешке.

Я напрягаюсь.

— Я не знаю.

Он поворачивается ко мне. Его челюсть слегка сжимается, и я не совсем понимаю, почему. Я думаю, он предпочел бы не находиться поблизости, пока я выбрасываю человеческие останки.

— Ты все еще не готова? Спустя столько времени?

Ветер снаружи покачивает палатку.

— Я так не думаю.

— А будешь ли ты когда-нибудь готова?

Странно… Во время этого восхождения я думала о Робе гораздо меньше, чем обычно, возможно, потому, что было так много других мыслей. Но это не значит, что так будет и после возвращения домой.

— Не знаю, — отвечаю я. — Бывают моменты, когда кажется, что становится лучше, а бывают, когда нет.

— А что происходит, когда становится лучше? — спрашивает он.

Ты рядом.

Я моргаю, удивленная этой мыслью. Мысль, которая не должна была прийти мне в голову.

— Я не знаю, — повторяю я.

Моя неспособность дать четкий ответ выводит отца из себя.

Понятия не имею, почему Миллера это беспокоит еще больше.