Моя любимая ошибка

Глава 24

Кит

Почти всю субботу мы с Миллером проводим в его квартире. Я все время порываюсь уйти, а он предлагает кино, еду на вынос, свою кровать… В какой-то момент резинка для волос исчезает. Если бы она просто осталась, это могло бы свидетельствовать о недостаточной осведомленности — она лежала там так долго, что он перестал ее замечать, или она имела такое малое значение, что он не обращал на нее внимания.

Но нет… она исчезла, значит, принадлежала другой женщине и, вероятно, относительно недавно, и я не собираюсь спрашивать, кто это был, но мне хотелось бы знать.

— Я действительно уезжаю, — говорю я ему в воскресенье утром. — Я здесь с пятницы. Я до сих пор не распаковала вещи из обеих поездок, а завтра у меня первый рабочий день.

— Я был немного эгоистом, — говорит он, зарываясь лицом в мои волосы.

— Мне это нравится, — говорю я ему. — Мне отчаянно хочется еще неделю не быть взрослой.

Я оставляю его и возвращаюсь в свою квартиру. Тут абсолютный разгром. Мои чемоданы с Кили валяются на полу, их содержимое грязное. Мой чемодан с рифа «Морская звезда» ждет в углу.

Но хуже всего то, что здесь одиноко. Здесь слишком тихо. Я беру телефон и звоню Миллеру.

— Не хочешь зайти ко мне сегодня вечером? — спрашиваю я.

Мне кажется, что я не доведу все это до необходимого конца.

Утром я просыпаюсь рано и начинаю собираться. Какая-то часть меня до сих пор не может поверить, что я сижу здесь в нижнем белье, подкрашиваю губы, а Миллер наблюдает за этим с кровати, прикрытый лишь простыней.

— Сегодня ты выкладываешься по полной. Нервничаешь? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами. Не знаю, волнение ли это.

— В основном я испытываю страх. Каждый раз, когда я начинаю работать в новом отделе компании, я знаю, что они думают, что им придется иметь дело с глупой дочерью Генри Фишера, а это значит, что мне придется лезть из шкуры вон, чтобы доказать, что я не худший наемный сотрудник в истории человечества. Обычно я делаю это, пока не разберусь во всем, но я не уверена, что смогу сделать это с финансами.

— Все это давит на тебя, — говорит он. — Каждый раз, когда ты смотрела на ту книгу по издательскому делу в твоей палатке, ты словно уменьшалась в размерах. Пожалуйста, просто скажи своему отцу правду сегодня за обедом и покончи с этим.

— Но чем я тогда займусь? Сейчас март. Даже если у меня получится вернуться в медицинскую школу, я не могу просто бездельничать в течение следующих шести месяцев.

Он притягивает меня к себе.

— Мы поедем на риф «Морская звезда». Я могу работать где угодно. Мы будем ходить голышом, нырять с маской и трубкой, загорать, пока наша кожа не станет шоколадной. Ты научишься готовить. Я выброшу все мороженое, которое не вишневое.

Мои глаза закрываются. Я не могу представить себе ничего лучшего, никакого способа стать счастливее. Ненавижу, что никогда не смогу согласиться.

Как я и ожидала, все в финансовом отделе вежливые, но усталые, словно уже утомленные этим опытом еще до того, как у меня появился шанс потерпеть неудачу.

— Итак, какие курсы по бухгалтерскому учету вы прошли? — спрашивает руководитель отдела.

— Вообще-то, никакие. Я училась на медицинском.

Ее вежливая улыбка держится, но с трудом.

— По крайней мере, вы умеете пользоваться QuickBooks, верно?

Я морщусь.

— Я уверена, что смогу разобраться.

Она оставляет меня просматривать отчеты о расходах, потому что я недостаточно компетентна, чтобы делать что-то еще, и я покорно подыгрываю ей в течение часа, прежде чем сесть и оглядеться.

Я окончила Браун с отличием. Я отучилась два года в медицинской школе. Скоро у меня будет многомиллионный траст. Какого хрена я делаю здесь, в офисе без окон, под этими флуоресцентными лампами, просматриваю отчеты о расходах, как стажер? И сколько раз я оказывалась в таком положении за последние три года?

Я могла бы быть сейчас на рифе «Морская звезда». Или я могла бы заниматься тем, чем занимаются богатые дети повсюду — искать в себе скрытый талант, или превращать хобби в бизнес и позволять всем думать, что он приносит прибыль, когда это не так.

Черт, я могла бы помогать в одном сборе средств в год, а все остальное время валять дурака и утверждать, что посвятила себя благотворительности.

Я убеждала себя, что философия моего отца имеет смысл — я должна знать, что происходит в каждом отделе. Я говорила себе, что это будет стоить того, когда я стану руководителем высшего звена, просто чтобы никто не мог сказать — эта идиотка понятия не имеет, чем мы тут занимаемся.

Теперь я задаюсь вопросом, не было ли это также формой самобичевания. То, что я продолжала мириться с одной неприятной ситуацией за другой, потому что считала, что заслуживаю наказания.

Я выдерживаю еще три часа. Уходя на обед, я забираю все свои вещи, потому что больше не вернусь. Они запомнят меня как Кит Фишер, которая не смогла продержаться больше, чем полдня на настоящей работе, и пусть так и думают. Я уже много лет пытаюсь проявить себя перед людьми, которые меня не волнуют, в областях, которые мне безразличны.

Человек, который имеет значение, — это я. И с меня хватит.

Я встречаюсь с отцом в ресторане на крыше его здания.

— Ты выглядишь особенно отдохнувшей, — говорит он. Если он пытается намекнуть на Миллера, я не клюю на приманку. — Как Килиманджаро?

Я хмуро смотрю на него.

— Вопрос: ты действительно хотел, чтобы я написала статью, или все это было уловкой?

Он улыбается, как будто я очень умный ребенок, который только что показал новый фокус.

— Конечно, это была уловка. Если ты хочешь написать статью, то можешь, но, очевидно, штатные корреспонденты будут в ярости от того, что ты отправилась в полностью оплаченную поездку вместо них.

Я тяжело вздыхаю и наливаю немного его вина в свой бокал.

— Насколько я помню, именно это я и сказала, когда ты впервые заговорил о Килиманджаро. Так что… признавайся, это было ради того, чтобы я рисковала жизнью, совершая восхождение, к которому не была готова, или твоей целью было столкнуть меня с Миллером?

Он смеется.

— Откуда я мог знать, с кем и когда он отправится на восхождение?

Я закатываю глаза.

— Потому что ты задал ему несколько вопросов и знал, что он пойдет с лучшей компанией. Поздновато прикидываться дурачком, папа. Это никак не могло быть просто совпадением.

Мой отец откидывается на спинку стула, поднимая бокал с вином.

— Я знал, что он собирается на Килиманджаро, да, и я знал, когда, но я не имел ни малейшего представления о том, какой маршрут он выберет. Я подумал, что тебе нужен опыт. Я подумал, что тебе нужно бросить вызов себе и вырваться из пузыря Верхнего Вест-Сайда.

Разговор прерывается, пока официант принимает наш заказ, и возобновляется, как только он уходит.

— Ты знал, что он изменит маршрут, — говорю я, — потому что он из тех мужчин, которые не бросят девушку, враг я или нет.

— Я действительно знал, — говорит отец, приподняв бровь. — А какой отец не хотел бы видеть рядом со своей дочерью именно такого мужчину?

У меня в груди все сжимается. Конечно, он хотел бы, чтобы я встретила такого мужчину, как Миллер. Я тоже этого хочу. Но гораздо хуже знать, что он собой представляет, когда он не может быть моим.

— Ты забыл, что он встречался с Марен? — спрашиваю я, сжимая бокал с вином с такой силой, что удивляюсь, как он не разбивается вдребезги.

— Конечно, нет. Но у Марен теперь есть супруг, и она пытается забеременеть, так что можно сказать, что она живет дальше.

Она не живет дальше. Совсем. И мой отец знает, что даже если бы она попыталась, все равно ничего бы не вышло.

— Как бы то ни было, — продолжает он, — как проходит твой первый день в финансовом отделе? Ты всегда хорошо разбиралась в математике, так что, наверное, тебе должно понравиться.

— Понравиться? — Я смеюсь. — Ты ведь понимаешь, что финансы требуют очень специфических знаний? Я никогда в жизни не проходила ни одного курса по финансам или бухгалтерскому учету. У меня полностью отсутствует нужная квалификация. Я провела последние четыре часа, просматривая отчеты о расходах.

Он поднимает свой бокал к свету.

— Ты просишь меня что-то сделать? Ты еще ни разу не просила меня вмешаться.

— Я не прошу тебя вмешиваться. — Я делаю глубокий вдох и отодвигаю бокал с вином. — Я не собираюсь возвращаться туда. Я не думаю, что хочу управлять компанией.

Я жду, что он будет разочарован или шокирован. Вместо этого он кивает и делает глоток вина.

— Я никогда не думал, что ты хочешь, но я рад, что ты наконец поняла это сама.

У меня отвисает челюсть.

— Ты серьезно?

— Конечно, серьезно. Зачем тебе это нужно? Тебя интересуют люди, а не менеджмент, и, к лучшему или худшему, тебя мало волнуют деньги. Возможно, потому, что у тебя они всегда были и есть, и ты знаешь, что всегда будут. — Он вздыхает. — Мне следовало лучше воспитывать тебя. Думаю, уже слишком поздно.

Я смотрю на него, пока официант ставит перед нами наши блюда и уходит.

— Тогда почему ты из года в год заставлял меня прыгать через все эти обручи?

Мой отец берет в руки вилку и нож.

— Потому что ты думала, что тебе это нужно. Ты искала совершенно новую жизнь после отъезда из Шарлоттсвилля и возлагала надежды на меня. Если бы я верил, что ты этого хочешь, я бы с радостью передал тебе бразды правления.

Я издаю жалкий смешок.

— А вместо этого ты просто давал мне одну скучную работу за другой, чтобы я поняла, что сама этого не хочу.

Он заканчивает жевать, прежде чем ответить.

— Видишь ли, тот факт, что ты назвала работу здесь скучной, доказывает, что ты никогда не была предназначена для этого. Все, чем ты занималась, в какой-то мере являются частью моего дня.

— Сортировка почты? Восхождение на Килиманджаро?

Он усмехается себе под нос.

— Ладно, возможно, не все, но остальное. И если ты не получаешь удовольствия от маленьких кусочков пирога, ты не станешь любить его еще больше, когда весь пирог будет твоим. Чтобы заниматься любимым делом, не нужно брать на себя еще больше того, что ты ненавидишь.

Жаль, что он не поделился со мной этой мудростью несколькими годами раньше, но не факт, что я бы послушала.

— Мама будет расстроена.

— Страдание — это то, что питает твою мать. Ну, и таблетки для похудения. Она будет неделями, а может, и месяцами рассказывать о том, как ты ее разочаровала, а через несколько лет будет с гордостью говорить каждому встречному, что ее дочь — врач.

Я замираю.

— Марен сказала тебе, что я снова подумываю о медицинской школе?

Он смеется.

— Нет, любовь моя. Ей не нужно было. Ты никогда не переставала думать о медицинской школе. Конечно, именно там ты и окажешься.

Это раздражает, как хорошо он меня знает. Раздражает, что он позволил мне потратить годы на то, чтобы прийти к ответу, который, очевидно, был у него с первого дня.

И сердце разрывается от мысли, что со всей своей мудростью, деньгами и властью он не сможет дать мне то, чего я по-прежнему хочу больше всего.