Моя любимая ошибка

Глава 15

Кит

Мне нанесли загар, сделали маникюр, выпрямили волосы. Мама заказала для меня красное атласное платье с открытыми плечами, и оно сидит на мне как перчатка.

Но, если бы это не была вечеринка по случаю ее дня рождения, я бы сказала, что плохо себя чувствую, и осталась лежать в постели, свернувшись калачиком.

Я не хочу надевать платье, не хочу делать макияж. Я не хочу сидеть со всеми мамиными друзьями, пока они будут обсуждать со мной будущее, которое теперь совершенно неопределенно.

Я не могу сказать им, что с Блейком все кончено, пока не сообщила об этом ему. И я не собираюсь объявлять о своем намерении вернуться в медицинскую школу, когда понятия не имею, смогу ли я туда поступить.

Блейк звонит, пока я собираюсь. Он в машине, а я на громкой связи. Как обычно, мне достается половина его внимания, если вообще достается. Он ругается на другого водителя, просит меня подождать, пока он переведет на удержание другой звонок. Я ненавижу, когда он так делает, потому что это заставляет меня чувствовать, что я должна торопиться. Сегодня я просто благодарна.

— Эй, я забронировал нам столик в понедельник вечером, после того, как прилечу, — говорит он, когда возвращается к разговору.

Я надеялась просто покончить с ним, но не могу придумать причину, чтобы отказать ему, а именно так и возникают девушки вторника — соглашаются пойти на ужин, на котором не хотят быть, позволяют матери превратить их в личную куклу American Girl, вежливо говоря всем ее друзьям то, что на самом деле не думают.

Возможно, моя жизнь была чередой вторников только потому, что я не хотела никому говорить «нет».

Туфли жмут мне уже когда я спускаюсь вниз, чтобы поймать такси. Платье слишком холодное для такой погоды, даже с накинутым на плечи шерстяным пальто.

Оказавшись в машине, я разблокирую телефон и просматриваю фотографии с Килиманджаро, которые я спрятала.

Миллер, улыбающийся на пике Ухуру. Миллер, улыбающийся мне на фоне моря облаков позади него в одном из нижних лагерей. Миллер в нашей палатке, выхватывающий конфеты у меня из рук. Миллер идет впереди меня и разговаривает с Гидеоном.

Я тяжело сглатываю. Эти дни с ним казались мне субботами. Я не уверена, что когда-нибудь смогу их вернуть.

Такси подвозит меня к клубу, и я отдаю пальто одному из служащих, прежде чем направиться к стойке регистрации.

— Привет, — говорю я. — Здесь должен быть забронирован номер на день рождения моей мамы. На фамилию Далтон.

— Кит, — произносит мужской голос, и по моей спине пробегает дрожь.

Голос похож на Миллера. Миллера, идущего позади меня, когда мы поднимаемся в следующий лагерь, Миллера, который не позволяет мне станцевать медленный танец с Адамом.

Я поворачиваюсь…

И обнаруживаю, что Миллер стоит прямо передо мной, с серьезными ореховыми глазами, идеальными губами, и достаточно высокий, чтобы я почувствовала себя маленькой рядом с ним.

У него уже дневная щетина, и он одет совсем не для этого случая или любого другого, который могут здесь отмечать. На нем поношенные джинсы и футболка, а сверху накинут пуховик.

Он выглядит усталым и немытым, и я никогда не видела ничего прекраснее. Он берет меня за руку и тянет налево, в обшитый дубовыми панелями коридор, затем поворачивает меня лицом к себе.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не выходит из соседних комнат. — Ты должен быть на сафари.

Он вздыхает и проводит рукой по волосам.

— Я думал, ты сказала, что собираешься порвать с Блейком.

— Что? — Странно, что он здесь, странно, что он не ответил на простой вопрос. — Да, но его нет в городе, и, в отличие от тебя, я не бросаю людей по смс.

Он улыбается.

— А, вот и язвительный язычок, по которому я так скучал. — Его взгляд скользит по моему лицу и ненадолго останавливается на декольте, а затем снова поднимается вверх. — Ты выглядишь немного иначе, чем несколько дней назад.

— Ну, несколько дней назад я выглядела ужасно, — отвечаю я. — Здесь мне это не спустят с рук.

— Ты выглядела прекрасно, — говорит он, не сводя с меня глаз. — Ты была прекрасна там, и ты прекрасна здесь.

Я прислоняюсь спиной к стене, задержав дыхание. Это именно тот удар, которого я ожидала — когда Миллер Уэст говорит тебе, что ты прекрасна, и смотрит на тебя так, будто никогда не видел ничего лучше.

А где-то наверху ждет моя сестра. Вероятно, когда-то он говорил это и ей. Возможно, она мечтает об этом моменте и до сих пор чувствует, как ее сердце сжимается от желания, как и мое сейчас.

— Почему ты здесь? — снова спрашиваю я. — Вся моя семья наверху.

Он сглатывает.

— Именно поэтому я здесь. Не знаю, стоит ли вообще говорить тебе об этом, но Блейк собирается сделать тебе предложение сегодня вечером.

Я непонимающе смотрю на него.

— Что? Нет, это день рождения моей мамы.

— По словам твоего отца, это все уловка. И пресса здесь, чтобы запечатлеть этот момент вместе с твоей семьей и семьей Блейка.

Я качаю головой.

— Это… нет. Мой отец, должно быть, подшутил над тобой. Моя мама никогда бы не отказалась от такого внимания, не в свой день рождения, а с Блейком я разговаривала всего час назад. Он все еще был в Вегасе.

— Кит, — говорит он, — перестань. У тебя есть реальные доказательства того, что он все еще там? Я говорю тебе, прямо сейчас твой отец наверху, пишет мне одно страшное предупреждение за другим.

У меня внутри все переворачивается.

Все эти прихорашивания. Даже для моей мамы это было чересчур — загар, ногти, мелирование. Она готовила меня не к своему дню рождения. Она готовила меня к фотографиям с помолвки.

— Черт, — шепчу я, прижимая руку к горлу, где колотится пульс. — Я не знаю, что делать.

Челюсть Миллера сжимается.

— Убираться отсюда к черту. Вот что нужно делать.

Я качаю головой, разрываясь между бегством и принятием своей судьбы.

— Если Блейк организовал все это, чтобы сделать предложение, я не могу просто не появиться. Он будет так сконфужен.

Миллер протягивает руку и кладет ее мне на бицепс. Я вздрагиваю от прикосновения.

— Вот именно. А потом он сделает предложение, и ты снова не захочешь ставить его в неловкое положение, и тебе будет все труднее и труднее отказаться. Ты сказала, что твоя мама уже наполовину спланировала эту свадьбу, а значит, она сделает так, что ты не сможешь выкрутиться.

Он прав. Так всегда было с обоими моими родителями, когда они чего-то хотели. Цена разрыва будет становиться все выше и выше, все мучительнее и мучительнее. И моя мама наверняка знает, что мы с Блейком не подходим друг другу, и что я сомневаюсь. Она пытается получить мою подпись на пунктирной линии, прежде чем я одумаюсь и откажусь.

Я могу уйти, но у мамы, Марен и Блейка есть доступ в мою квартиру. Не думаю, что в городе есть место, где я могла бы прятаться столько, сколько потребуется, пока осядет пыль.

— Тебе не нужно было прерывать свое сафари. Ты мог просто позвонить мне.

Что-то меняется в его глазах, словно закрывается заслонка, как будто он боится, что я увижу то, что творится у него в голове, если посмотрю слишком пристально.

— Я боялся, что одного звонка будет недостаточно. Что твоя мама или кто-то еще будет крутить тобой снова и снова, пока ты не обнаружишь, что помолвлена.

Я не из тех, кто позволяет собой манипулировать, но моя мама попыталась бы убедить меня в том, что я сошла с ума, или в том, что я струсила, или сказала бы мне, что это планировалось неделями, и не прийти на вечеринку было бы просто ужасно. Есть миллион способов, которыми она могла бы успешно манипулировать мной, и я гарантирую, что она попыталась бы использовать каждый из них, если бы ей пришлось это сделать, в то время, как мужчина передо мной только что отказался от сафари, на которое он всегда хотел поехать, после того, как отказался от запланированного маршрута восхождения — и все ради меня. Даже Роб, каким бы замечательным он ни был, не сделал бы этого.

— Господи, — говорю я, потирая виски. — Я не знаю, как из этого выбраться. Они знали, что я еду сюда. Теперь нет повода сказать им, что я не смогу приехать.

— У меня есть дом, — говорит он. — Риф «Морская звезда». На Терксе и Кайкосе.

Я моргаю.

— Странный поворот в середине разговора.

Он нерешительно улыбается:

— Это был не поворот, — говорит он. — Это было предложение. Мы можем прямо сейчас отправиться в аэропорт. Напиши маме, скажи, что заболела. Скажи что угодно, пока они не засосали тебя окончательно.

— Значит, я поеду туда с тобой?

— Если ты хочешь, чтобы я поехал, то да.

Наши взгляды встречаются. Я представляю себе несколько дней наедине с ним на рифе «Морская звезда». Белый песок. Прозрачная вода.

— Как друзья? — спрашиваю я, хотя в голове уже представляю большую мягкую кровать. Его тело над моим.

— Если ты этого хочешь, — говорит он.

Я отвожу взгляд. Я не хочу этого, но ради Марен все должно быть именно так.

— Да, как друзья.

— Отлично, — соглашается он. — Не более чем друзья, как бы ты ни умоляла.

Я смеюсь.

— Давай будем реалистами. Если бы я умоляла, ты бы сдался.

— Справедливо, — говорит он, и его улыбка сияет ярче, чем люстра над головой. — Я бы хотел заметить, что ты возвращаешь этот разговор к теме, как будто мы собираемся заняться сексом.

— Мы не собираемся, — настаиваю я.

Он пожимает плечами.

— Я даже не хочу.

— Нет, хочешь.

— Кит, ты опять это делаешь.

— Хорошо, — шепчу я, оглядываясь по сторонам. — Мне нужно собрать вещи?

Он медлит всего секунду, а потом качает головой.

— Я думаю, главное, чтобы ты убралась подальше прямо сейчас. Мы можем поехать в аэропорт, сесть на рейс и разобраться со всем по прибытии.

Я опускаю взгляд на свое красное атласное платье без бретелек и четырехдюймовые каблуки.

— Я буду выглядеть довольно странно на пляже в этом.

Он сдерживает ухмылку.

— Мы можем купить одежду на месте, и я полагаю, что твой отец заплатил бы лучшему дизайнеру, чтобы тот лично приехал нарядить тебя, если бы это означало, что ты не собираешься выходить замуж за Блейка.

Он снова прав. Все, что сейчас важно, — это уехать из Нью-Йорка до того, как моя мать начнет обвинять меня в том, что я передумала. И теперь, когда все решено, я чувствую себя так, словно меня держат в плену. Как будто я буду прикована к Блейку, если кто-нибудь увидит меня здесь.

Две недели назад я была добровольной участницей. Теперь же выйти за него замуж кажется судьбой хуже смерти.

— Мне нужен мой паспорт, — с отчаянием говорю я, оглядываясь по сторонам. — Он все еще в моей дорожной сумке.

— Меня ждет машина на улице. Мы заскочим к тебе по дороге, но у тебя есть пять минут, иначе я приду за тобой.

Я улыбаюсь ему. Неделю назад я бы набросилась на него с яростью за такое дерьмовое женоненавистничество. Теперь я просто рада, что кто-то прикрывает мне спину.

Мы берем мое пальто — в холле, слава богу, нет знакомых лиц — и спешим к машине. Даже сидя в ней, я все еще не чувствую, что все позади — как будто в любой момент с вертолетов может спуститься отряд спецназа, и я не представляю, как мы все это провернем, ведь большинство рейсов на Карибы вылетают из Нью-Йорка в первой половине дня.

— Мы вообще сможем добраться до островов так поздно?

Он ухмыляется.

— У нас есть борт. Однако, возможно, тебе это может не понравиться.

— О Боже, ты же не заставишь меня лететь эконом-классом?

Он дергает меня за прядь волос.

— Нет, Котенок. Я и не мечтал заставить тебя лететь эконом-классом, если бы мы летели коммерческим рейсом, нас бы наверняка заметили в аэропорту. Мы полетим на самолете твоего отца.

Я вздыхаю, хотя и улыбаюсь.

— Он такой назойливый. И сейчас он, наверное, сидит на вечеринке и изображает шок и удивление, как и все остальные, что меня до сих пор нет.

— Уверен, он больше всех критикует твое опоздание, — со смехом говорит Миллер. — И винит во всем твою мать.

Мы останавливаемся перед моим домом, и я бегу наверх, чтобы взять сумку, с которой прилетела домой. Я подумываю о том, чтобы взять пепел из багажа, но почему-то мне кажется, что это неправильно — брать Роба с собой. Я не знаю точно, почему.

Я запираю дверь и спешу обратно к машине.

Он смотрит на часы.

— Меньше трех минут. Я впечатлен.

Я поднимаю в воздух четырехдюймовые Louboutin.

— Интересно, как они поведут себя на песке.

Он ухмыляется.

— Ты будешь самой сексуальной девушкой на пляже.

— Это само собой разумеется, — отвечаю я, и в этот момент у меня на коленях начинает жужжать телефон — приходит сразу несколько сообщений.

Мама: Где ты, черт возьми, находишься?

Марен: Тебе лучше не быть в постели.

Чарли: У твоей сестры и твоей матери гипервентиляция. За этим забавно наблюдать.

Папа: Твоя мать устраивает сцену, Кит. Пожалуйста, ответь.

Я отвечаю всей семье сразу, пишу, что мне стало плохо в такси и пришлось вернуться домой. Думаю, они расскажут Блейку. Я вздрагиваю, представляя, что он сидит в той комнате, взволнованный этой важной ночью. Я напоминаю себе, что он, скорее всего, начнет листать свой телефон через две секунды после того, как я скажу «да».

Звонит мама, и я переворачиваю телефон экраном вниз и выдыхаю.

Должна ли я это делать? Должна ли я сбегать? Это дерьмово. Это так дерьмово. Моя мама будет расстроена, и ей понадобится кто-то, чтобы все уладить. Обычно этим человеком бываю я, но меня там не будет. И Блейк не святой, но я думаю, что он все спланировал, и…

— Я понимаю, что ты чувствуешь себя виноватой, — мягко говорит Миллер, — но если бы Блейк знал о тебе хоть что-то, он бы так не поступил. Или, что еще хуже, он действительно изучил тебя достаточно хорошо и знал, что это заставит тебя согласиться, потому что ты не захочешь ставить его в неловкое положение.

Он сжимает мою руку, а я сжимаю его в ответ, изучая его угловатую челюсть, его прекрасные губы. Миллер никогда бы не подверг меня публичному представлению с участием прессы, которая могла бы это запечатлеть. Когда он сделает предложение своей будущей жене, это будет особенный момент, интимный, и даже если за ним будут наблюдать сотни других людей, он позаботится о том, чтобы это было нечто, принадлежащее только им двоим. Мое сердце сжимается в груди.

— Марен сказала, что ты встречаешься с Сесилией Лав, — говорю я, убирая руку.

Он смеется, проводя пальцами по волосам.

— И ты решила, что у твоей сестры, с которой я не разговаривал десять лет, больше свежей информации, чем у тебя, когда ты только что делила со мной палатку в течение пяти ночей?

Улыбка начинает расцветать на моих губах.

— То, что мы жили в одной палатке, еще не значит, что ты мне все рассказал.

Его взгляд падает на мои губы.

— Верно, но это я бы тебе рассказал. Я встречался с Сиси максимум месяц, и это было больше года назад.

Я отворачиваюсь, чтобы он не увидел, какое облегчение я испытываю. У меня нет причин испытывать облегчение. Мы уезжаем просто как друзья, бывшие соседи по палатке. Он поделится своей палаткой, а я — своими закусками. Ничего больше.

Мой телефон снова начинает жужжать. Я неохотно переворачиваю его.

Мама: Ты не можешь быть настолько больна, и если ты пропустишь мой день рождения, я никогда тебя не прощу.

Марен: Мама очень расстроена. Возможно, ты захочешь зайти на несколько минут.

Чарли: Если бы человеческая голова могла взорваться, то голова твоей мамы взорвалась бы прямо сейчас.

Папа: Выздоравливай скорее, Котенок.

Блейк: Эй, я пришел на ужин, чтобы сделать тебе сюрприз, но твоя мама говорит, что ты заболела. Просто выйди ненадолго. Если ты можешь забраться на Килиманджаро, то можешь прийти на ужин на час.

Я вздыхаю и откидываю голову на подголовник. Часть меня так сильно боится расставания с ним, что я испытываю искушение просто… согласиться. Согласиться выйти за него замуж, сыграть пышную свадьбу, подождать, пока ему все надоест, и вежливо распрощаться.

— Я действительно не знаю, как ответить.

— Кит, — говорит Миллер, дожидаясь, пока я открою глаза и посмотрю на него. — Если бы Марен была на твоем месте, ты бы выхватила телефон у нее из рук и набрала вежливый, но твердый ответ. Прикрывай свою спину так же, как ты прикрывала спины всех остальных на протяжении большей части своей жизни. Просто сделай это.

Похоже, он прав. Я беру телефон, делаю глубокий вдох и начинаю печатать.

Я: Слушай, мне очень жаль, но я не думаю, что у нас что-то получится. Это нечестно по отношению к тебе и ко мне — продолжать добиваться того, что не делает никого из нас счастливым.

Я нажимаю «отправить», прежде чем успеваю передумать. Святое дерьмо. Я не могу поверить, что сделала это.

— Готово, — шепчу я.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, с нежностью глядя мне в лицо.

Я качаю головой. Сейчас во мне столько эмоций, что я не могу разобраться в них.

— Немного облегчения. Много страха. Думаю, он будет в бешенстве. Он будет очень зол, и ему будет больно, и, возможно, он разозлится и наговорит кучу гадостей.

Он на мгновение сжимает мое колено.

— Подумай о том, что ты собиралась выйти замуж за мужчину, который набрасывается на девушку, которую теоретически любит, когда его чувства задеты.

Мой телефон жужжит, и мой желудок завязывается в узел.

Блейк: Ты что, блядь, издеваешься надо мной? Я пришел сюда, чтобы сделать предложение, а ты меня бросаешь? JFC¹³, ты просто пустая трата времени. Пошла ты. Удачи тебе найти кого-нибудь, кто будет относиться к тебе хотя бы вполовину так же хорошо, как я, Кит.

Блейк: Удачи в поисках того, кто будет терпеть твое дерьмо.

Блейк: Ты знаешь, что вся моя семья здесь, и твоя тоже? Полагаю, ты встретила кого-то еще на своем гребаном восхождении. Яблоко от шлюхи недалеко падает, да? Ты еще хуже, чем твоя мамаша.

— Что он говорит? — спрашивает Миллер.

— Кучу всякого дерьма, — шепчу я. — Кое-что из этого правда.

— Как бы ты ответила, если бы он писал это Марен? — спрашивает он.

— Разница в том, что если бы он писал это Марен, это не было бы правдой.

— Я гарантирую, что и в отношении тебя это неправда, — говорит он, хватает мой телефон, и в его груди раздается животный рык. Я слышу его на расстоянии фута.

— Я надеру ему задницу, когда мы вернемся в Нью-Йорк, — рычит Миллер, его ноздри раздуваются.

Я вздыхаю.

— Он просто злится.

— Никто не смеет так разговаривать с тобой и остаться безнаказанным, — шипит он, набирая текст.

— Что ты делаешь? — требую я, потянувшись к телефону.

— Отвечаю. Отправь это.

Миллер напечатал:

— То, как ты с этим справляешься, убеждает меня в том, что я чуть не совершила ошибку.

Я смеюсь.

— Ты только усугубляешь плохую ситуацию.

— Ты бы так и ответила, если бы не была расстроена. Поверь, я бы выразился гораздо резче, и будет гораздо хуже, если мы когда-нибудь с ним столкнемся. Отправь его. Ты бы сделала это для Марен.

Я бы отправила. Я бы напечатала его для Маре, как он напечатал для меня. А еще раньше я бы выхватила телефон из ее руки, как он выхватил из моей.

Я нажимаю «отправить». Блейк отвечает, называя меня гребаной пиздой, Миллер требует показать телефон, и на этот раз я не отдаю его, потому что боюсь, что это заставит Миллера развернуть машину. Я просто удаляю сообщение и блокирую номер Блейка.

Так я поступила бы ради Марен. Так Миллер сделал бы ради меня.

— Готово, — говорю я, и на этот раз, когда мои глаза закрываются, а голова откидывается на спинку сиденья, я чувствую только облегчение.

— Я хотел бы отметить, что ты только что бросила кого-то по смс, — говорит он, и мы оба начинаем смеяться.

На взлетно-посадочной полосе нас встречает молодой нервный парень, который протягивает нам два небольших чемодана.

— Просто немного одежды и туалетных принадлежностей, — говорит он, — любезно предоставленных компанией Elite.

Один из журналов моего отца. Я представляю, как он обратился за помощью к редактору, и тот выдернул какого-то сотрудника низшего звена со свадьбы или вечеринки по случаю дня рождения, чтобы тот носился по городу, собирая для нас одежду.

— Я не имею к этому никакого отношения, — говорит Миллер, нахмурив брови.

Я качаю головой.

— Поверь, я знаю. Думаю, когда ты увидишь облегающие виниловые брюки и жилетку, которые они тебе упаковали, ты пожалеешь, что не стал тратить на это время.

— Я обожаю виниловые брюки на пляже, — говорит он, забирая у меня из рук чемодан, прежде чем мы поднимаемся по трапу в самолет. — Один из многих забавных фактов, которые ты скоро узнаешь обо мне.

Мы садимся в мягкое кожаное кресло и когда я смотрю на него, сидящего в паре футов от меня, мое сердце колотится где-то в горле.

Мне нравятся его скулы. Всегда нравились. Мне нравится его острая челюсть. Я помню, как узнала о гонионе — точке, где сходятся вертикальная и горизонтальная линия нижней челюсти, и даже тогда это заставило меня вспомнить о нем. Я люблю его ямочки на щеках, я люблю его смех. Мне нравится, как завиваются его волосы, когда они становятся слишком длинными, как сейчас, и насколько темнее растительность на его лице, чем на голове.

Я люблю все, а теперь мы будем наедине, в доме, и мне слишком жарко, пульс слишком быстрый и в животе образуется тугой узел, потому что...

Черт возьми. Что я здесь делаю? Я не могу уехать на Карибы с Миллером Уэстом.

Не могу. Это чертово безумие.

Он прищуривается.

— Что там происходит, Фишер?

Как всегда, он улавливает перемену моего настроения еще до того, как я полностью осознала, как и почему оно изменилось.

— Я не знаю, — говорю я, сглатывая. Я судорожно оглядываюсь. Двигатель включен, стюардесса пристегивается, мы вот-вот взлетим, и я думаю, не совершаю ли я ужасную ошибку.

Он пересаживается на сидение рядом со мной.

— Все будет хорошо, Кит, — говорит он. — Дыши глубже.

— Марен никогда не простит меня, если узнает, — шепчу я.

Мышцы на его челюсти напрягаются.

— Она не узнает, и ты не делаешь ничего плохого.

— Это звучало бы убедительнее, если бы ты не смотрел на мою грудь.

Он расплывается в улыбке. Его ямочки — это вся уверенность, которая мне была нужна.

— Решение отправиться в это путешествие в качестве друзей, не может магическим образом уничтожить мой интерес к груди.

Я смеюсь.

— Думаю, это справедливо.

— И ты точно не пытаешься спрятать ее в этом платье.

Я пихаю его локтем.

— Теперь ты зашел слишком далеко, сосед по палатке.

Он пристегивается и достает свой телефон. Большую часть четырехчасового полета мы смотрим «Студию 30», и хотя я прекрасно знаю, что мой собственный телефон лежит в сумочке, я не достаю его. Без сомнения, сейчас в нем полно гневных сообщений от нескольких членов семьи, и если я прочту их сейчас, у меня сдадут нервы. Я сразу же разверну самолет обратно в Нью-Йорк.

Я смирюсь с чем-то большим, чем просто ссора с Блейком и эмоциональный шантаж со стороны мамы.

Я соглашусь с тем, что бесконечный вторник — это нормально, а это, черт возьми, совсем не так.

Мы приземляемся на частной взлетно-посадочной полосе чуть позже часа ночи и спускаемся по трапу в благоухающую, свежую ночь. Даже если это была ужасная идея и все пойдет наперекосяк, нет такого места, где я бы предпочла оказаться, и нет такого человека, с которым я бы предпочла быть.

Ожидающая нас машина подвозит нас не больше, чем на милю к уединенному белому коттеджу, который стоит прямо на песке, окруженный лишь несколькими приземистыми пальмами. Где-то неподалеку волны мягко плещутся о берег.

Миллер благодарит водителя, берет сумки и ведет меня к входной двери, где быстро набирает код на кодовом замке, чтобы впустить нас.

Дверь открывается прямо в кухню и гостиную, чистую и белую, с высокими потолочными балками, как в соборе, и дверями, выходящими на террасу, небольшой бассейн и залитый лунным светом океан. По обеим сторонам расположены, как я полагаю, спальни.

— Это потрясающе, — говорю я ему тихим голосом.

Его зубы впиваются в нижнюю губу.

— Я боялся, что ты не будешь впечатлена, учитывая, сколько денег у твоего отца. Он, наверное, мог бы купить весь остров.

Я качаю головой.

— Мне не нравятся пафосные места. Это — идеально. Он идеального размера.

Его взгляд встречается с моим и задерживается на мгновение, слишком долгое, словно он думает о чем-то, чем, я знаю, он не хочет делиться.

— Я рад, что тебе нравится. Подожди, пока не увидишь, как красиво утром.

Несмотря на все мое первоначальное волнение и все моменты с тех пор, как мы покинули Нью-Йорк, когда я думала, что это может быть ужасной ошибкой, сейчас я на сто процентов уверена, что именно здесь мне нужно быть.

— Позволь мне показать твою комнату, — говорит он, направляясь к дверям справа и раздвигая их. Она почти такая же большая, как и гостиная, с таким же сводчатым потолком с открытыми балками и деревянными акцентами. Над массивной кроватью с балдахином висит потолочный вентилятор, а вся стена, выходящая на океан, сделана из стекла. Воду освещает огромная полная луна. Завтра вид из окна будет невероятным.

— Ты можешь запереться, если хочешь, — говорит он, показывая мне, как раздвигаются стеклянные панели на стене, выходящей к океану, — но здесь довольно безопасно. Он указывает на ванную. — Я заказал основные туалетные принадлежности, а все остальное, что тебе понадобится, мы сможем купить завтра.

Я опускаюсь на кровать.

— Миллер, я не знаю, как тебя благодарить. За все. Никто другой не смог бы все это сделать.

— Мне неприятно, что тебя так шокирует то, что кто-то наконец-то о тебе позаботился, — тихо говорит он, прежде чем выйти.

Как только он закрывает за собой дверь, я сбрасываю туфли и открываю чемодан. В прошлом мой отец прибегал к услугам стилистов, которые подбирали для меня одежду, и, как правило, ничего хорошего из этого не выходило. Наряды получались либо слишком экстравагантными, либо неудобными, либо слишком откровенными.

Однако в этот раз все получилось. Здесь есть пара шлепанцев, несколько пар шорт, несколько сарафанов и футболок.

Конечно, одежда более откровенная, чем та, которую я выбрала бы сама, и здесь достаточно пеньюаров и шелковых стрингов, чтобы хватило на всю жизнь, но в целом неплохо.

Я расстегиваю молнию на платье и вешаю его на стул, снимаю бюстгальтер и надеваю пеньюар, а затем босиком пробираюсь в ванную комнату, выложенную голубой плиткой, где меня ждут зубная щетка, зубная паста, средство для снятия макияжа и средство для умывания лица.

Я чищу зубы, умываю лицо и забираюсь в большую мягкую кровать, прислушиваясь к тихому шуму волн и жужжанию насекомых.

Я чувствую себя счастливой впервые с тех пор, как покинула Танзанию.

Я не собираюсь слишком много размышлять о том, что общего в этих местах.