Моя любимая ошибка

Глава 6

Кит

ДЕНЬ 3: ШИРА-1 — ШИРА-2

11 500 футов — 12 800 футов

Еще темно, когда Джозеф будит меня своим деликатным утренним приветствием. Я открываю глаза и полсекунды просто смотрю в потолок палатки, погруженная в тоску.

После тяжелого сна вчера днем я никак не могла уснуть. Было уже почти два часа ночи, когда я, наконец, отыскала свою заначку снотворного, которую захватила с собой, но четырех часов сна оказалось явно недостаточно.

Несмотря на сильный холод, я заставляю себя снять базовый слой внутри теплого спального мешка, поскольку с наступлением дня мне станет жарко. Я натягиваю походные штаны и футболку, и перед тем как выйти из палатки, хватаю куртку.

— На тебе недостаточно одежды, — ворчит Миллер, шагая рядом со мной. — У нас сейчас восхождение, а потом мы совершаем акклиматизационный дневной переход. Тебе понадобится базовый слой.

Я закатываю глаза. Сейчас шесть часов гребаного утра, а он уже командует мной.

— Когда мне понадобится мужчина, чтобы прокомментировать мой выбор одежды, я отправлюсь в путешествие во времени на восемнадцать сотен лет назад, когда это было социально приемлемым поведением.

— Пока ты будешь путешествовать во времени, можешь заодно вернуться к началу этого похода и сообщить Алексу, что у тебя есть парень, — добавляет Миллер. — Хотя, может, тебе просто нравится внимание.

У меня отвисает челюсть. И снова слишком много всего хочется сказать.

Во-первых, откуда он вообще знает, что у меня есть парень?

Во-вторых, мне не нравится внимание, и как он посмел предположить это?

В-третьих, такое впечатление, что он ревнует?

— Он просто дружелюбен, ты, извращенец, — отвечаю я. — Уверена, для тебя это чуждое понятие.

— Вытащи голову из задницы, Кит, — отвечает он, когда мы уже подходим к палатке. — Это — не дружелюбие.

Там снова яйца, кофе, жареный хлеб и сосиски. У меня снова нет аппетита, поэтому я пью только кофе, игнорируя Миллера, когда он шипит на меня, чтобы я поела.

После завтрака мы отправляемся в путь, пересекая плато Шира, которое является относительно ровным. Если не считать вершин вдали, единственной растительностью здесь являются кустарники и эти странные, изогнутые деревья, верхушки которых похожи на стокилограммовые сосновые шишки. Тем не менее, я все равно умудряюсь несколько раз споткнуться.

Мэдди идет рядом со мной, объясняя, как сильно она не хотела ехать сюда.

— Зимой мы обычно ездим на Карибы, — ворчит она. — Я бы хотела, чтобы мы на этом и остановились.

Я бы тоже этого хотела. Пока она не испытывает особых проблем с высотой, и сегодня утром уровень кислорода у нее был в норме, но во время сегодняшнего акклиматизационного перехода мы поднимемся на тринадцать тысяч футов, а завтрашний переход поднимет нас на пятнадцать тысяч футов. Если у нее случится припадок, когда мы будем подниматься на стену Барранко на пятый день, она может упасть и разбиться насмерть прежде, чем кто-нибудь поймет, что произошло.

Ты не чертов доктор, Кит. Держи свои опасения при себе.

— Куда тебе нравится ездить? — спрашиваю я.

— В прошлом году мы были на Ангилье, — говорит она. — Это было потрясающе. А ты была там?

Я киваю.

— Да. Вообще-то, я была там прошлой весной.

Я ездила с Блейком. Это была не самая ужасная поездка, но и не самая любимая. Он смеялся над глупым дерьмом в своем телефоне — собаками, сбивающими младенцев, или людьми, обливающими холодной водой спящих братьев и сестер и постоянно требовал, чтобы я отложила книгу, чтобы посмотреть.

В конце концов, я сказала ему, что у меня разболелась голова, только чтобы вернуться в комнату и спокойно почитать, и какая-то часть меня подумала — а стоит ли мне это делать? Должна ли я быть с человеком, который настолько отличается от меня?

Но, уже видела, как моя мама и Марен безумно влюблялись. Год за годом я наблюдала, как они, вальсируя, входили в дом после первого, второго или третьего свидания с кем-то, кто был, по их мнению, идеальным. Мужчины были бесконечно обаятельны, любили Матисса или случайно присутствовали на той же вечеринке за десять лет до этого в каком-то далеком месте, и все это казалось таким предначертанным судьбой, как в кино.

А потом я наблюдала, как все эти отношения рушатся, потому что они не настоящие, все эти кажущиеся родственные души. То, что вы были на одной вечеринке с кем-то двадцать лет назад, ничего не значит. Многие любят Матисса. И многие мужчины скажут, что любят Матисса или вашу любимую группу, место, фильм или занятие. Они скажут все, что угодно, а через пару месяцев вы узнаете, что на самом деле он путает Матисса с Моне, что он знает только одну песню вашей любимой группы, что он считает ваш любимый город переоцененным.

Если вы романтик, как моя мама, Марен и даже мой отец, когда он охвачен страстью, как правило, к кому-то, кого он перестает хотеть через шесть месяцев, вы можете убедить себя в чем угодно.

Так почему бы просто не выбрать парня, которого ты все еще можешь терпеть шесть месяцев или год спустя, когда все иллюзии уже развеялись? Зачем требовать, чтобы он любил Матисса, любил читать или кататься на велосипеде? В конце концов, он все равно не будет заниматься с тобой ничем из этого дерьма.

Мы с Блейком ладим. Мы согласны в том, что имеет значение. Но мне не нужно, чтобы он помнил о моем дне рождения, и это хорошо, потому что, скорее всего, он не помнит. Мне не нужно, чтобы он считал меня идеальной, потому что в конце концов он заметит какой-нибудь изъян.

Марен и моя мама тонут в слезах каждый раз, когда отношения разваливаются. Я утонула заранее, так что, по крайней мере, это не будет шоком.

Джеральд указывает на дорогу, когда мы переходим ее.

— Это для медицинской эвакуации, — говорит он, глядя на меня. — Просто чтобы ты знала, по какой дороге будешь возвращаться.

— Надеюсь, карма его настигнет, — говорит Мэдди.

— Я готова помочь карме, если хочешь, — отвечаю я, как социопат, которым я и являюсь.

Мы достигаем Ширы-2 около полудня. Здесь все окутано туманом и не так ветрено, чем в лагере Шира-1, поэтому пыли нет. Из палатки повара доносится запах чего-то вкусного, и мне уже все равно, что мне подадут. Я ошибалась, когда утверждала, что готова голодать неделю, лишь бы Миллер не застукал меня выходящей из туалета.

Я начинаю подозревать, что наговорила много лишнего просто потому, что могла позволить себе такую роскошь.

Нам подают шашлыки и рагу, от которого я бы вежливо отказалась, будь у меня выбор. Мой спортивный бюстгальтер и футболка — влажные от пота — прилипли к телу, как мокрые, холодные тряпки.

Еще одна вещь, которую я хотела бы взять назад — то, как я нагрубила Миллеру, что не нуждаюсь в его мнении. Ведь теперь я не смогу переодеться, не доказав его правоту.

— В два часа, — объявляет Гидеон, вставая во главе стола, — мы поднимемся наверх, чтобы акклиматизироваться. А потом вернемся спать сюда.

Подниматься высоко, спать низко. Эта концепция казалась мне гораздо более приемлемой, когда я смотрела ролики на YouTube. Теперь, когда я здесь, я должна сказать, что не являюсь ее поклонницей.

Я залезаю в палатку и, лишаясь последних остатков гордости, снимаю мокрую одежду и надеваю базовый слой. Я уже крепко сплю, когда через час портеры зовут нас на дополнительный подъем. Я бы отдала почти все, чтобы не идти, но это только усложнит завтрашний день в разреженном воздухе. И не факт, что Миллер позволит мне это сделать.

Я натягиваю одежду и выхожу, чтобы присоединиться к группе.

— А вот и вечно отстающая любительница поспать, — объявляет Джеральд, когда я приближаюсь. — Если мы попадем под дождь, это будет на твоей совести.

— Ты сам пришел сюда всего тридцать секунд назад, Джеральд, — говорит Алекс.

— Однако я двигаюсь гораздо быстрее, чем она, — отвечает Джеральд, поворачиваясь ко мне. — Я имею в виду, я слышал, как вы с Миллером разговаривали в автобусе. Ты вообще тренировалась? Потому что это нечестно по отношению к остальным, если ты не готова.

Я открываю рот, собираясь сказать ему, чтобы он отвалил, когда Миллер подходит ко мне вплотную.

— Она на четверть века моложе тебя, — рычит он, выпрямляясь во весь свой внушительный рост. Это тонко, но невозможно не заметить безмолвную демонстрацию силы, которая говорит — либо ты остановишься, либо я заставлю тебя остановиться. — Это все, что ей нужно в качестве подготовки.

Конечно, это отчасти его вина, что Джеральд теперь наезжает на меня по этому поводу, ведь именно он публично указал на мои слабости. Но он, также, защитил меня и сделал это гораздо менее разрушительным способом, чем это сделала бы я.

Я начинаю понимать, почему отец простил Миллера. Его нелепое обаяние действует даже на меня.

Мы начинаем подъем, валун за валуном, и туман становится таким густым, что кажется, будто идешь под мелким дождем. Мы продолжаем идти, пока наконец не выходим на плоское каменное плато. Внизу палатки выглядят упорядоченными и яркими, в то время как вблизи они кажутся хаотичными и беспорядочными.

Все как в жизни: издалека — чистота, а вблизи — беспорядок и несовершенство.

Интересно, не потому ли Марен идеализирует то лето, когда она встречалась с Миллером, потому что оно видится издалека. Потому что она забыла всю ту неуверенность, которую испытывала, все те моменты, когда удивлялась, почему он не звонит, и переживала, что она не нравится ему так же сильно, как он ей. Я помню это, но гарантирую, что она нет.

— Я начинаю задумываться, что мы вообще увидим, когда доберемся до вершины, — говорит Стейси, шагая рядом со мной. Это постоянная тема для разговоров — какая будет погода, когда мы поднимемся на вершину, потому что наш поход длится уже два с половиной дня и мы еще ни разу не видели Килиманджаро. Мы прикладываем слишком много усилий для того, что полностью зависит от случая.

Я улыбаюсь.

— Наверное, я должна сказать, что главное — процесс, а не результат, или что-то в этом роде, да?

— Ну, честно говоря, это отчасти правда. Теперь, когда Алекс не живет с нами, а Мэдди уехала в колледж… провести с ними целую неделю, — большая редкость. — Конечно, — она оглядывается через плечо, чтобы убедиться, что нас не подслушивают, — между одержимостью Алекса тобой и влюбленностью Мэдди в твоего друга, я не уверена, что и здесь нам удастся привлечь их внимание.

Полагаю, это означает, что Миллер был прав. И явная влюбленность Мэдди тоже не вызывает у меня восторга. Словно небольшой укол раздражения в центре моей груди. У меня возникает искушение предупредить ее о Миллере, но я не знаю, зачем. Да, он бросил мою сестру, но это было десять лет назад. Треть его жизни. Я сильно изменилась с тех пор, так что, думаю, и он мог стать другим.

Так что, если мне не нужно предостерегать Мэдди, то какого черта я все еще хочу это сделать?

На обратном пути начинается дождь. Мы все быстро открываем сумки и достаем куртки, прежде чем продолжить путь по скользкой грязи. То, что и так не было веселым, теперь стало чертовски неприятным: наши рюкзаки промокли насквозь, воздух невероятно разреженный и нам приходится каждые две секунды протирать глаза, только чтобы видеть, куда идти.

Естественно, Джеральд свирепо смотрит на меня, как будто мое тридцатисекундное промедление стало причиной всего этого.

Портеры все еще предупреждают нас, чтобы мы шли «pole, pole» во время скользкого спуска по грязи, и я одержима идеей не быть сегодня последней. Я отказываюсь дать Джеральду больше поводов и…

Мои ноги скользят. Я отчаянно дергаюсь, пытаясь остановить падение, но ухватиться не за что, и я тяжело приземляюсь на спину. Какое-то время я лежу, слишком ошеломленная, чтобы чувствовать смущение, в голове пульсирует боль.

— Ауч, — шепчу я. Затем: — Боже мой.

Мои волосы. Мои чертовы волосы. Душа не будет еще пять дней, а подо мной грязь. Я буду покрыта грязью до конца путешествия.

Миллер опускается на колени рядом со мной, не обращая внимания на то, что тоже пачкается в грязи.

— Ты в порядке? — сурово спрашивает он, нахмурив брови. Он производит впечатление человека, который сильно волнуется.

Я приподнимаю бровь.

— Не притворяйся, что тебе не все равно.

Он улыбается.

— Может, мне все равно. Может, я надеялся, что наконец-то смогу сказать, что предупреждал тебя.

Я тихонько смеюсь.

— Тогда вперед.

— Я планирую повторить это еще раз, как только буду уверен, что с тобой все в порядке, — говорит он. — Но это было неприятное падение. Ты можешь стоять?

Я киваю и сажусь. Я уже собираюсь протянуть руку, чтобы оценить ущерб, нанесенный моим волосам, когда он останавливает меня.

— Оставь это, — мягко говорит он. — В лагере есть горячая вода. Ты сможешь вымыть их там.

Для человека, который не разговаривал со мной более десяти лет и не знает обо мне ничего, он, кажется, догадывается, о чем я думаю, слишком часто.

Миллер хватает меня за руки и без усилий поднимает как раз в тот момент, когда Джеральд стремительно поднимается к нам.

— Ну, это шокирует, — начинает Джеральд. — Посмотрите, кто снова нас задерживает.

Миллер оборачивается к нему и делает один угрожающий шаг вперед.

— Джеральд, спускайся вниз и держи свой поганый рот на замке.

— Ты не можешь мне угрожать, — говорит Джеральд.

— Я только что это сделал, — отвечает Миллер, — и уверяю тебя, я могу это подтвердить.

После минуты напряженного молчания Джеральд уходит, а Адам хлопает Миллера по спине.

— Я надеялся, что ты его ударишь, но это тоже сработало.

Миллер смотрит на меня. На его лице видна неловкость, как будто он думает, что зашел слишком далеко.

Наверное, так оно и есть. Но я не понимаю, почему.