Моя любимая ошибка

Глава 5

Кит

ДЕНЬ 2: МТИ МКУБВА — ШИРА-1

9200 футов — 11 500 футов

Джозеф будит меня в шесть утра легким постукиванием по стойке палатки.

— Доброе утро, мисс Кит. Не хотите кофе?

Я благодарю его и сонно тянусь к налобному фонарику. Прошлой ночью я заснула после примерно двадцати минут чтения «Будущего издательского дела», проснулась через несколько часов и больше так и не смогла заснуть. А еще, у меня такое ощущение, что пока я спала эльфы били крошечными молоточками по каждой косточке моего тела, и я не знаю, кто в отделе маркетинга Smythson Explorers посчитал приемлемым назвать этот спальный коврик «роскошным», но у меня нет сомнений, что я засужу его.

Я тщательно наношу солнцезащитный крем, натягиваю одежду и направляюсь в палатку-столовую. На столе — тарелка с яичницей и какой-то жареный хлеб, немного похожий на французский тост. Миллер, отвратительно отдохнувший и красивый, — единственный, кто еще здесь.

Я нехотя опускаюсь на скамейку напротив него и наливаю себе чашку кофе.

— Почему ты сказал это вчера? — бормочу я. — Что я тебя преследую?

Я стараюсь вести себя непринужденно, но, кажется, мне это не удается. В палатке вдруг перестает хватать кислорода. У меня сжимается грудь.

— Потому что я сказал твоему отцу два месяца назад, что собираюсь совершить это восхождение, и вот ты здесь, — говорит Миллер.

Я моргаю. Это невозможно. Мой отец, похоже, был удивлен не меньше меня, когда узнал, что Миллер тоже совершает восхождение. Более того, он вообще не стал бы разговаривать с Миллером.

— Когда, черт возьми, ты успел поговорить с моим отцом? Он тебя ненавидит.

Он самодовольно улыбается.

— Напротив, малышка. Твой отец меня обожает. Раз в месяц мы обедаем в Il Buco.

Il Buco — любимый ресторан моего отца. Если Миллер сейчас издевается надо мной, то у него это очень хорошо получается.

— Какого черта мой отец перестал тебя ненавидеть и теперь обедает с тобой каждый месяц? — возмущаюсь я, накладывая яичницу в свою тарелку. — После того, как ты обошелся с Марен, ему следовало бы найти кого-то в даркнете, чтобы поставить тебя на место, а не приглашать на обед.

На его челюсти едва заметно напрягается мускул. Я бы даже не заметила этого, если бы не смотрела так внимательно, но что-то в его лице говорит мне, что он не хочет, чтобы я знала, почему мой отец простил его.

— Это было давно, Котенок, — говорит он, взяв себя в руки. — Большинство людей не держат зла более десяти лет. Ты, видимо, исключение.

— Не называй меня Котенком, — шиплю я, когда входят Арно.

Я рада, что они пришли. Мне нужно немного времени, чтобы осознать тот факт, что мой отец — самый преданный и умный человек из всех, кого я знаю, — повел себя так, что я могу счесть его только крайне нелояльным и чертовски глупым. Я не могу поверить, что он обедал с врагом нашей семьи и не сказал ни слова.

— Мне нужен новый сосед по палатке, — говорит Алекс, занимая место рядом со мной и кивая в сторону своей сестры.

— Эта храпит.

— Я не храплю, — возражает Мэдди. — Мама, скажи ему, чтобы он перестал так говорить.

— Алекс, перестань так говорить, — приказывает его мама. — У нее просто аллергия.

— Отлично, — говорит он, передавая мне тарелку с сосисками, — раз это просто аллергия, теперь ты спишь с ней.

— Боже мой, нет, — говорит Стейси с ухмылкой. — Из-за этой аллергии я не смогу спать всю ночь.

Я наливаю себе вторую чашку кофе. Когда Алекс спрашивает, не хочу ли я добавить сахар, я качаю головой.

— Я стараюсь, чтобы это восхождение было полезным для здоровья.

— Ты уверена? — спрашивает Миллер. — Тебе не помешает немного сладкого. И ты почти ничего не съела. Доедай.

Жаль, что на публике он ведет себя так грубо и властно. Теперь никто не поверит, что его смерть была несчастным случаем. Я демонстративно бросаю салфетку в свою тарелку. Он не будет говорить мне «доедай», как будто я маленький ребенок, и наслаждаться моим подчинением.

Вместо этого я вообще не буду есть, просто чтобы показать ему, кто здесь главный.

Это очень по-взрослому.

После завтрака каждый из нас наполняет свои бутылки водой и берет рюкзаки для предстоящего шестичасового восхождения. Какой бы ужасной ни была ситуация со сном, я гарантирую, что могла бы вздремнуть пару часов прямо сейчас, если бы только портеры оставили меня позади.

Увы. Они этого не сделают.

Мы отправляемся в путь через тропический лес, причем Миллер идет прямо передо мной, разговаривая на суахили со своим портером и Джозефом. Меня раздражает, как он их очаровывает. Надеюсь, они не воспринимают его слишком серьезно, потому что он точно заставит их всех влюбиться в него, а потом бросит по смс. Я мысленно представляю, как все эти милые портеры смотрят на свои телефоны, ожидая, что он передумает. Возможно, за этим последует легкая слежка за ним в социальных сетях, как это делала Марен и, возможно, продолжает делать до сих пор.

Роб, мой бывший парень, тоже очаровывал людей. Мы познакомились в тот единственный год, когда оба учились в Университете Вирджинии: я — на первом курсе медицинского факультета, он — на последнем курсе магистратуры. Это был год, когда у меня не должно было быть ни одной свободной минуты, чтобы думать о свиданиях, но я не смогла устоять перед ним. Он был красив, конечно, но больше всего мне нравилась его спокойная сила. Он был дружелюбен со всеми, но в то же время он был тем человеком, на которого можно было положиться, если что-то шло не так. Если бы он был персонажем фильма, он был бы генералом, капитаном — лидером, который вдохновлял бы на подвиги.

Миллер тоже во многом такой. Как странно, что парень, которого я ненавижу, и тот, кого я любила, так сильно похожи.

Первый час подъема я разговариваю со Стейси и Мэдди. Дважды в год Арно отправляются в отпуск всей семьей — обычно куда-нибудь в солнечное и теплое место. Когда они рассказывают о прошлых семейных поездках, я борюсь с приступом зависти. Не из-за самих поездок — я побывала в большинстве мест, которые хотела бы увидеть. Я завидую их сплоченности. Мои родители разошлись, когда я была маленькой, и, хотя они до сих пор ладят друг с другом и нынешний муж моей матери теперь лучший друг моего отца, у нас никогда не было традиционной семейной атмосферы. По большей части, когда моя мама путешествовала, она оставляла нас с отцом, а отец пытался взять нас с собой в поездку и, в итоге, все время работал, пока мы сидели в детском клубе. Одна из вещей, которая с самого начала привлекла меня в Блейке, — это то, как сильно он хотел быть вовлеченным отцом. Конечно, Блейк говорит много такого, что не совсем имеет в виду, но я надеюсь, что это не одно из них.

Стейси рассказывает мне о неудачном круизе, в который они отправились, когда мимо нас проносится Джеральд.

— Меньше болтайте, — говорит он, — и идите чуть быстрее.

— Это неправильно, что я желаю ему, чтобы он упал? — спрашивает Стейси.

Я смеюсь.

— Не так плохо, как то, что я активно планирую это осуществить.

Через несколько часов мы выходим из тропического леса на плато Шира — четкую границу между тропическим лесом и более сухими, бесплодными вересковыми пустошами, где Гидеон объявляет, что мы сделаем перерыв.

Я забираюсь на валун и вытягиваю руки над головой, оглядывая поросшую травой равнину и густые кроны деревьев внизу.

Здесь так много земли, так много зелени. Осознание того, что это всего лишь крошечный кусочек одной страны, окруженный другими странами, поражает меня с новой силой.

Я — муравей, один из миллионов муравьев, и мой вклад будет значить очень мало, если вообще будет. Для меня это облегчение.

Долгое время я считала, что у меня должна быть очень значимая жизнь, что мне нужно носить лучшую одежду, ходить на лучшие вечеринки и занимать лучшие места на Неделе моды, что мне нужно иметь работу, как у моего отца, такую, чтобы все останавливались у нашего столика в Le Cirque, чтобы отдать дань уважения, хотя я ненавижу, когда люди делают это.

Стоя здесь, я почти верю, что все это не имеет значения — получу я лучшее место на Неделе моды или никогда больше не приеду туда, ни для кого не будет иметь значения через сто лет и, вероятно, не имеет значения даже сейчас. Мой отец влиятелен и важен, но, через пятьдесят лет, от него, в лучшем случае, останется лишь сноска. А, если это не имеет значения, кем я решу стать? Потому, что вряд ли я останусь на том пути, которым иду сейчас.

Я сижу на валуне и смеюсь про себя, когда осознаю эти мысли. Неужели я собираюсь расти как личность? Очень надеюсь, что нет. Я не хочу, чтобы мой отец оказался прав, когда говорил о необходимости этой поездки.

— Мы в гребаной Африке, подруга, — говорит Алекс, присаживаясь рядом со мной. — Это дико, понимаешь?

Я улыбаюсь.

— Да. Очень дико. Это поражает.

Глупо так говорить, но Алекс не осудит меня, в основном потому, что он не такой засранец, как Миллер. Но на самом деле это очень круто, что я это делаю. Мне не терпится увидеть ландшафт в ближайшие дни, и я почти представляю, как в конце концов прощу своего отца.

Алекс достает пакет с жевательными червяками и вытряхивает несколько штук мне на колени.

— Я знаю, ты сказала, что не будешь есть сахар, но давай.

— Это был не самый лучший мой план, — отвечаю я, закидывая несколько штук в рот.

Я оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что нас не подслушивают.

— Итак, кто из вас двоих не хочет заниматься семейным бизнесом? — спрашиваю я, кивая в сторону его сестры.

Он смеется и вздыхает одновременно.

— Ни один из нас. Мэдди только что поступила в магистратуру по социальной работе, а я хочу получить лицензию на продажу недвижимости, и мы спорим по поводу того, кто первым скажет ему, что мы сходим с корабля.

На валуне рядом со мной появляются ноги. Мускулистые, загорелые ноги. Я поднимаю взгляд на хмурое лицо Миллера.

— Ты пьешь достаточно? — Спрашивает он.

— Миллер, мне двадцать восемь, а не двенадцать. Ты беспокоишься обо мне больше, чем моя мать.

— Это довольно низкая планка, — ворчит он в ответ. — Ты, наверное, научилась ползать, потому что она постоянно забывала тебя кормить.

— Это показывает, как много ты знаешь, — отвечаю я. — Я, наверное, научилась ползать, потому что она отказывалась давать мне что-то, кроме обезжиренного молока.

Алекс ждет, пока Миллер отойдет, и только потом поднимает бровь.

— Так вы двое действительно никогда не встречались?

Мой смех в равной степени отражает шок и веселье.

— Что? Нет. Он встречался с моей сестрой.

Он снова смотрит на Миллера.

— Для многих парней это не является неразрешимой проблемой.

— А для меня да, — твердо говорю я. — Особенно когда речь идет о нем.

Только позже, когда мы снова отправились в путь, я вспоминаю, что самым решающим фактором является не то, что Миллер встречался с Марен. А то, что я собираюсь выйти замуж за другого.

Я как бы забыла.

Мой отец сказал бы, что это плохой знак — то, что я надолго забываю о Блейке и не особо нуждаюсь в общении с ним, но у моего отца уже третий брак. Не то чтобы он мог утверждать, что у него есть рецепт успеха. И это не значит, что я не продумала все до конца.

Мне потребовалось время, чтобы начать встречаться после Роба, и еще больше времени ушло на то, чтобы встретить кого-то, с кем я могла бы быть вместе. И я действительно пыталась. Я встречалась с богатыми мужчинами и с бедными. Я встречалась с мужчинами, которые почти не говорили, и с мужчинами, которые не давали мне вставить ни слова. Я встречалась с мужчинами, которые не могли смириться с тем, что я не глупая, и с мужчинами, которые были одержимы идеей доказать мне, что я такая.

Я встречалась с мужчинами, которые берегли себя для брака, и в одном особенно запоминающемся случае я пошла на свидание с парнем, который попросил разрешения воспользоваться моей ванной, а потом вышел оттуда обнаженным… в самом начале свидания.

И, наконец, появился Блейк. Мы ходили на одни и те же вечеринки и знали одних и тех же людей. У него была настоящая работа, и он дождался разумного момента в наших отношениях, чтобы выйти из ванной голым. У него были интересы помимо выпивки и футбола, он бегал марафоны, недавно занялся джиу-джитсу. Он понимал требования моей работы.

Я знаю, что он не идеален. Он не Роб. Но мне не нужен идеал, и я не уверена, что смогу вынести еще одного Роба, потому что сомневаюсь, что переживу его потерю.

Блейк — это своего рода идеальный компромисс.

«Возможно, это единственная область твоей жизни, где ты не должна идти на компромисс, Котенок», — звучит голос отца в моей голове.

— Заткнись, папа, — говорю я вслух.

Если он подружился с Миллером, у него нет права осуждать меня за что бы то ни было.

Вторая половина подъема дается труднее, ведь мы поднялись на две тысячи футов. Джеральд, который идет впереди группы, кричит нам, чтобы мы не отставали, чем вызывает раздраженные взгляды Гидеона и портеров, которые продолжают говорить нам «pole, pole».

У меня болят квадрицепсы. Мне нужно в туалет, но я не хочу привлекать к себе внимание, чтобы Миллер заметил. Лия, идущая позади меня, рассказывает маме Мэдди, что от пастеризованного коровьего молока погибло больше людей, чем от бубонной чумы.

То, что я здесь, уже не кажется крутым. Мне плевать на виды. Я определенно не собираюсь расти как личность и никогда не прощу своего отца.

— Я бы хотел добраться туда до следующей зимы, — кричит Джеральд всем нам.

Надеюсь, Гидеон столкнет его с обрыва. Никто из нас не произносит ни слова.

Еще через несколько часов мы достигаем первого лагеря Шира, где останавливаемся на ночь. Теперь нас окружают вересковые пустоши, а не тропический лес. Здесь сухо и совершенно нет защиты от ветра, мелкая пыль оседает на палатки, сортир и даже Джеральда, который, несмотря на свое нытье по поводу нашей скорости, выглядит подозрительно измотанным.

Я забираюсь в свою покрытую пылью палатку и снимаю грязную верхнюю одежду я, затем промокшую от пота футболку, лифчик и трусики. Я вытираюсь сначала одной из своих драгоценных салфеток, затем полотенцем насухо и натягиваю шерстяной базовый слой, в котором буду спать позже. Уже становится прохладно, так что к заходу солнца мне не захочется снова раздеваться.

Хотя еще светло и скоро ужин, я вытаскиваю спальный мешок и забираюсь в него, наслаждаясь сухостью, теплом и неподвижностью… тем, что я едва ли заметила бы, а тем более оценила, дома.

Мы шли всего шесть часов. Кажется, что я не должна быть так измотанной, как сейчас.

Возможно, это из-за высоты, стресса, дерьмового сна… но что, если это не так? Что, если я не выдержу это восхождение, и Миллеру придется тащить меня на себе всю дорогу обратно с горы?

Как бы я его ни презирала, как бы ни возмущалась тем, что он обращается со мной как с ребенком… какая-то часть меня испытывает некоторое облегчение от того, что он здесь.

Я не знаю портеров. Кто сказал, что они не бросят меня умирать, если я сломаю лодыжку через пять дней после начала подъема? Но хотя я ненавижу Миллера, а он ненавидит меня, я знаю, что он этого не сделает. Нет, он бросит свой рюкзак и, если понадобится, спустится вниз со мной на спине. Возможно, он будет ругать меня всю дорогу, но не остановится, пока я не окажусь в безопасности.

Думаю, из него получился бы отличный муж для Марен. Я из кожи вон лезла, чтобы заставить его уйти, и мне это удалось. Может, я бы и не стала этого делать, если бы знала, насколько хуже будет Марен.

Эти мысли улетучиваются, когда я погружаюсь в один из тех глубоких, внезапных дневных снов, от которых просыпаешься, не понимая, где ты и какой сейчас месяц.

Мне снится Миллер. Он вернулся в наш коттедж в Хэмптоне и принес мне мороженое, просто потому что я его люблю.

— Почему он принес тебе, а не мне? — Спрашивает Марен.

Я настаиваю, что это ничего не значит, но это ложь. Это действительно что-то значит. Это похоже на кольцо с бриллиантом, на букет роз. И я хочу, чтобы это что-то значило, даже если я не должна этого желать.

— Кит, — говорит Миллер. — Кит.

Я распахиваю глаза. Уже смеркается, и Миллер, который, судя по всему, стоит у палатки и зовет меня, предупреждает, что я должна ответить, иначе он войдет.

Какой странный сон. Ничего подобного никогда не происходило.

— Тебе лучше быть одетой, — говорит он.

— Что? — спрашиваю я, как раз в тот момент, когда молния расстегивается и в комнату просовывается его голова, а вместе с ней и куча пыли.

Он хмурится, в его глазах плещутся облегчение и раздражение.

— Господи, — говорит он. — В следующий раз отвечай, когда я буду звать тебя по имени. Ты меня до смерти напугала. Уже ужин, ты все проспала.

Я устала и не особенно голодна. И то, и другое — признаки кислородного голодания, но я слишком измотана, чтобы беспокоиться об этом.

— Я, пожалуй, пропущу его, — бормочу я, переворачиваюсь на другой бок и сворачиваюсь в позу эмбриона, зарываясь лицом в подушку.

Из-под меня вырывают подушку. Моя скула врезается в спальный коврик.

— Эй! — вскрикиваю я.

— Вставай, мать твою, или я ее уничтожу.

У меня отвисает челюсть.

— Ты этого не сделаешь.

Его взгляд совершенно спокойный и определенно не похож на взгляд человека, который блефует.

— Думаешь?

— Пошел ты, Миллер, — рычу я, сбрасывая с себя спальный мешок и натягивая штаны.

— Пошла ты, Кит, — отвечает он, убираясь из палатки, но не возвращая мне подушку. Когда я, спотыкаясь, выхожу наружу, он ждет меня, прищурившись. Он протягивает подушку, и у меня возникает мысль забраться обратно в палатку и заставить его драться со мной за нее. От этой мысли у меня в животе появляется странная энергия, но он точно не уклонится от драки, а сейчас, когда я вышла на воздух, оказывается, что я действительно проголодалась. Я бросаю подушку внутрь и направляюсь к обеденной палатке.

— Ты не можешь просто так отказываться от еды, — говорит он. Он без усилий идет рядом со мной, хотя я шагаю так быстро, как только могу.

— Я знаю, — рычу я. — Просто я плохо спала прошлой ночью.

— Потому что ты поняла, что это была чертовски ужасная идея?

— Потому что я пыталась придумать, как организовать тебе смертельный несчастный случай, и не могла вспомнить, какие местные растения ядовиты, — отвечаю я. Его губы подрагивают. Я борюсь с собственным желанием улыбнуться.

И тут я понимаю, что этот обмен репликами произошел как раз в тот момент, когда мы заходили в палатку, и все шесть пар глаз наблюдали за перепалкой, и последовавшим за ней коротким случайным перемирием, и я чувствую себя так, словно меня на чем-то поймали.

Как будто есть что-то подозрительное в том, что мы с Миллером пришли вместе, с опозданием, почти улыбаясь друг другу. Я краснею и сажусь на ближайшее место, которое не рядом с Джеральдом. Миллер идет за мной и садится напротив.

— Мы должны проверить тебя, — говорит Гидеон, держа в воздухе пульсоксиметр.

— Это для проверки уровня кислорода, — говорит Джеральд. — Это...

— Она знает, что это такое, — рычит Миллер, и наши взгляды снова встречаются.

Он знает гораздо больше о том, чем я занималась последние несколько лет, чем я знаю о нем. И мне интересно, что еще ему известно.

Очень надеюсь, что не все.