Моя любимая ошибка

Глава 11

Кит

ДЕНЬ 7: КОСОВО — ВЕРШИНА

От 16 000 футов до 18 000 футов

Вокруг кромешная тьма, и кажется, что я только что закрыла глаза, когда Джозеф будит нас. Я включаю фонарик и поворачиваюсь к Миллеру, который проводит рукой по своей челюсти, сонный и прекрасный. Такое странное сочетание детской сонливости и очень, очень взрослой бороды.

Роб был прекрасен, но даже он не был так прекрасен, как Миллер. Думаю, я могла бы смотреть на него вечно и не устать от этого зрелища.

— Ты ведь чертовски ненавидишь эту бороду, правда? — спрашиваю я.

Он ухмыляется.

— Она чешется. Я бы убил Джеральда за хорошую бритву прямо сейчас.

— Ты бы убил Джеральда, даже если бы бритва не была наградой.

Он смеется.

— Правда. Может, это к лучшему, что он покинул нас.

Мы натягиваем на себя миллиард слоев одежды, затем пьем кофе и едим сэндвичи в палатке-столовой, нервно переговариваясь, полные волнения и страха одновременно.

— Эй, — говорю я Мэдди, — если тебе станет не по себе там, наверху, скажи что-нибудь, хорошо? У Гидеона есть кислород.

Она улыбается и кивает.

— Обязательно. Обещаю. Но я чувствую себя хорошо.

Мы с Миллером возвращаемся в палатку, чтобы засунуть грелки для рук и ног в наши перчатки и ботинки, а затем берем наши рюкзаки. Нам сказали наполнить наши бутылки горячей водой, а не холодной, потому что холодная вода замерзнет. Это не добавляет уверенности.

Пока мы ждем остальную группу, притопывая ногами, чтобы не замерзнуть, Миллер указывает на забытые созвездия, о которых люди редко вспоминают, — Северного оленя, Электрическую машину — пытаясь отвлечь меня от того, что ждет впереди.

Я толкаю его локтем.

— Для парня, который поступил в колледж только потому, что его дед построил библиотеку, ты, конечно, многое запомнил.

Он смеется, когда Арно приближаются.

— Он пожертвовал деньги только на книжный магазин, знаешь ли. Так что мне пришлось посетить пару занятий.

— Я знаю, — отвечаю я. — Мне просто нравится бросать в тебя дерьмо, чтобы посмотреть, что прилипнет.

Он криво улыбается.

— Мне всегда нравилось наблюдать за твоими стараниями.

— Мы готовы? — спрашивает Гидеон.

Мы все переглядываемся и киваем.

— Мы готовы.

Мы включаем фонарики и отправляемся в путь. На небе миллион звезд, но света недостаточно — все, что я вижу, — это Алекс передо мной и изредка мелькает спина Гидеона впереди.

Тропинка настолько узкая, что нам приходится часами идти шеренгой. Алекс надел наушники. Я слушаю, как ветер хлещет по моей одежде. Миллер, судя по всему, слушает меня.

— Ты в порядке? — спрашивает он сзади, положив руку в перчатке мне на бедро. — Похоже, ты тяжело дышишь.

Я чувствую эту перчатку через четыре слоя одежды.

— Да, я в порядке.

Однако я не уверена, что это правда. Я вымоталась, а воздух настолько разреженный, что трудно дышать. У меня легкое головокружение, я чувствую себя отупелой и думаю о безумных вещах. Время от времени у меня случаются небольшие галлюцинации или я вспоминаю события из далекого прошлого, как будто они произошли только что.

Миллер заходит на кухню и видит, что я сижу на кухонном столе и ем фруктовое мороженое. Он был таким милым, даже тогда. Неужели это было десять лет назад? Это кажется невозможным.

Во льду расчищена тропинка, и мы, спотыкающиеся и полубессознательные, поднимаемся вверх. На протяжении большей части пути темно, и воздух с каждым шагом кажется все более разреженным.

Я оглядываюсь на Мэдди, и она показывает мне большой палец вверх. Затем я смотрю на Миллера. Я беспокоюсь за него, хотя он не дает мне для этого никаких оснований. Его глаза расфокусированы? Трудно сказать в темноте.

— Ты в порядке? — Кричу я ему.

Он кивает, но это не так обнадеживает, как хотелось бы. А что, если он не в порядке? Он как раз из тех, кто утверждает, что с ним все хорошо, когда это не так. Если бы с Миллером что-то случилось, это уничтожило бы меня так же, как это произошло с Робом.

Как такое возможно? Как я могу заботиться о нем так же сильно, как о мужчине, в которого была безумно влюблена целых два года? Как он может быть мне так же дорог, как мужчина, которого я любила и, более того, за которого планировала выйти замуж?

— У меня каша в голове, — бормочу я про себя, качая головой. Сейчас ничто не имеет смысла. Если бы я позволила себе, то разрыдалась бы и, возможно, проплакала бы весь остаток пути наверх, но я понятия не имею, почему.

Я вижу всего несколько футов перед собой — сугробы с обеих сторон, круг света на спине Алекса, — но на самом деле у меня перед глазами тот последний день в коттедже в Хэмптоне с Миллером.

Утро началось на пляже с ним, Марен и парочкой их друзей, но я почувствовала, что Марен и Миллер больше не хотят, чтобы я оставалась с ними. Я была занозой, но навязываться не любила.

Я вернулась в дом и сидела на кухонном столе с вишневым мороженым, когда он вошел наполнить холодильник.

— Так вот почему ты сбежала с пляжа? Чтобы сидеть здесь и спокойно есть мороженое?

Я хотела сказать «нет», но в голове было пусто, а во рту пересохло. Он был в одних плавках, и я никогда в жизни не видела ничего более сексуального, чем спина Миллера, когда он повернулся, чтобы открыть дверцу холодильника.

— Вы, ребята, не хотели, чтобы я оставалась с вами, — ответила я. Пожалуй, это была наименее резкая вещь, которую я когда-либо ему говорила. В тот момент у меня просто не было сил на враждебность.

Он застыл и повернулся ко мне.

— Это неправда.

Я пососала фруктовое мороженое, вытаскивая его изо рта.

— Да, это так. Ты уже должен понимать, что нужно нечто большее, чтобы задеть мои чувства.

Его взгляд опустился к моим губам и мороженому, затем он нахмурился и отвернулся к холодильнику.

— Дело было не в тебе. Речь шла о том парне, которого Маре знает по Колумбийскому университету и который продолжает приставать к тебе.

— Какое это имеет значение? — спросила я.

Он стоял, раздувая ноздри, пока мороженое скользило туда-сюда между моих губ.

— Потому что он на пять лет старше тебя.

— Но почему это имеет значение, Миллер? — спросила я.

Секунду мы просто смотрели друг на друга, а потом он закрыл дверцу холодильника, взял охладитель и ушел.

Я подумала, что он просто вернулся на пляж. Но оказалось, что он совсем покинул нас.

Я переживала, что Марен так расстроилась, но мне самой тоже было грустно, и я не могла сказать этого вслух.

Грустно, а еще… я чувствовала себя виноватой. Почему? Неужели я действительно думала, что Миллера вывел из себя какой-то глупый разговор на кухне? Конечно, нет. В самом начале я наговорила ему куда более ужасных вещей.

Нет, я просто позволила себе поверить, что так оно и было, потому что правда… Боже мой…

Правда заключалась в том, что я хотела, чтобы он ушел, не ради нее. Я хотела, чтобы он ушел, потому что мне была невыносима мысль, что я сама не могу быть с ним.

Я спотыкаюсь, впервые осознав это в полной мере. Да, я догадывалась об этом, но заталкивала эти мысли все дальше и дальше, когда они грозили дать о себе знать.

Я была без ума от него с того момента, как он вошел в мамину столовую, и я бросилась в атаку, как всегда поступала с ужасными бойфрендами моей матери, но по совершенно другим причинам.

Я тяжело сглатываю, продвигаясь вперед во тьме, и внезапно шаги начинают требовать больше усилий. Я не спасительница, которой себя считала. Я эгоистичная гадина, которая так сильно хотела получить то, что было у моей милой сестры, что решила оттолкнуть его.

Гидеон кричит, что пора сделать перерыв. Я смотрю на то немногое, что удается разглядеть на лице Миллера под надетой на него балаклавой, и он смотрит на меня в ответ. Десять лет Марен провела, тайно желая этого мужчину, и, оказывается, я тоже хотела его. И мне бы очень хотелось вернуться к тому, когда я этого не понимала, но я не уверена, что смогу.

Он лезет в сумку и отламывает кусочек шоколада, затем стягивает с меня балаклаву и запихивает в рот.

Это горячее и интимнее, чем все моменты, которые были у меня с Блейком. Он снова натягивает балаклаву, и я ухмыляюсь.

— Спасибо, — говорю я и жую одновременно. — В обмен я могу предложить тебе протеиновый батончик без сахара и глютена.

— Мы не на рынке, Котенок, — говорит он, но его улыбка слабая. — Я взял это для тебя.

Эти слова могут ничего не значить, но меня они сильно задевают. С Блейком мы всегда торгуемся. Если один из нас что-то получает, другой что-то отдает. Миллер другой. Миллер не хочет ничего у меня отнимать. Он просто хочет помочь. Он хочет утешать меня, когда мне грустно, кормить шоколадом, чтобы я улыбалась, делиться своим телефоном, чтобы развлечь, быть рядом, чтобы я не упала.

Он был бы идеальным мужем для Марен, а я не хотела, чтобы он достался ей. Теперь он не достанется ни одной из нас.

И это чертовски обидно, потому что такие мужчины, как Миллер, встречаются раз в жизни.

Сразу после пяти небо, наконец, начинает светлеть. Сначала оно черное, лишь с оранжевой полоской вдоль горизонта, а потом лучи постепенно разрастаются, и я обнаруживаю, что мы окружены льдом — с одной стороны — ледник, с другой — покрытые коркой льда деревья, простирающиеся под нами, а прямо впереди — замерзшие вершины.

Это было бы удивительное место, чтобы оставить здесь прах. Я должна оставить его здесь. Понятия не имею, почему я не могу этого сделать.

— Ух ты, — шепчу я, и Миллер улыбается мне через плечо, на мгновение протягивая руку, чтобы схватить мою ладонь в перчатке и сжать ее. Мое сердце сжимается вместе с этим движением. На свете нет никого, с кем бы я предпочла разделить этот опыт, кроме него. Я глубоко вдыхаю ледяной воздух и на мгновение представляю, как иду по жизни рядом с Миллером. Иду по жизни с тем, кому безоговорочно доверяю, с кем не хочу расставаться.

Спустя еще час в поле зрения появляется вершина, отмеченная деревянным знаком:

ПОЗДРАВЛЯЕМ!

СЕЙЧАС ВЫ НАХОДИТЕСЬ НА

ВЕРШИНЕ УХУРУ, ТАНЗАНИЯ

ЭТО САМАЯ ВЫСОКАЯ ТОЧКА АФРИКИ

САМАЯ ВЫСОКАЯ ОТДЕЛЬНО СТОЯЩАЯ ГОРА В МИРЕ

Мы не можем подняться туда, потому что другая группа фотографируется, но мы ликуем, как будто у нас получилось. Я поворачиваюсь к Миллеру, и он притягивает меня к себе, его грубая щетина царапает мою щеку, когда он целует ее. Его теплое дыхание касается моего уха, его крепкое тело рядом со мной так успокаивает. Возможно, это лучшее объятие, которое сом ной случалось за всю мою жизнь. Я могла бы умереть счастливой, вот так.

— Селфи, — говорит он, доставая свой телефон, — чтобы запомнить момент, когда ты перестала меня ненавидеть.

Я смахиваю слезы, которые не могу объяснить даже себе.

— Я, наверное, снова начну тебя ненавидеть, как только мы достигнем нормальной высоты.

Он смеется и еще раз целует мою щеку.

— Надеюсь, что нет, Котенок.

Когда он заканчивает, я срываю одну из своих перчаток и бросаю ее в снег, а затем лезу в карман брюк за телефоном.

— Встань вон там, я тебя сфотографирую, — говорю я ему.

Его ответная улыбка почти застенчивая, самая милая, которую я когда-либо видела в своей жизни. Жаль, что я не могу запечатлеть ее в своей памяти и хранить вечно. Я поднимаю телефон и выставляю экспозицию, чтобы уловить свет. Он улыбается, я щелкаю, и получается совершенно идеальная фотография, которую я никогда не покажу своей сестре и, наверное, вообще никому, потому что подозреваю, что тот факт, что я ее сделала и тем более сохранила, слишком многое говорит обо мне.

Я тянусь за перчаткой… и тут же порыв ветра уносит ее за край ледника.

У меня сердце уходит в пятки.

— Черт!

Миллер вздрагивает и смотрит в сторону перчатки, как будто собирается прыгнуть за ней со скалы.

— Она пропала, — говорю я ему. Черт. Сейчас 20 градусов мороза, и я проведу без перчатки как минимум ближайшие два часа. Нам нужно подняться на вершину, а потом пройдет еще полтора часа, прежде чем воздух начнет прогреваться. Вероятность того, что я выйду из этой ситуации без обморожения, равна нулю.

Миллер смотрит на мою руку, затем срывает свою перчатку и протягивает ее мне.

— Просто надень ее.

— Я не возьму твою перчатку, — говорю я ему. — Я идиотка, которая бросила свою в снег. Это было глупо.

— Я не позволю тебе получить обморожение, — твердо говорит он.

— Я не надену твою перчатку.

— Отлично, тогда мы оба обморозимся, — говорит он, запихивая перчатку в рюкзак.

— Ты что, блядь, издеваешься? — спрашиваю я, уставившись на него. — Это просто нелепо.

— Я никогда не утверждал, что не сделаю этого.

Он такой невыносимый и такой милый. Наверное, я могла бы предложить одевать ее по очереди, но нет, это безумие. Я не надену его перчатку. Мы в тупике.

— Вот, — говорит он, протягивая свою голую руку, чтобы взять мою. — Девяносто восемь целых шесть десятых¹⁰. Идеально.

— Тыльная сторона твоей руки замерзнет, — возражаю я. Он ворчит на меня и засовывает наши сцепленные руки в свой большой карман.

Когда мы наконец достигаем вершины, то делаем это с соединенными руками в его большом теплом кармане.

Я не могу представить себе, как можно было добраться до нее другим способом.