Моя любимая ошибка

Глава 22

Кит

Я сплю непробудным сном на груди Миллера, и он крепко обнимает меня, когда мой телефон начинает жужжать. Я неохотно слезаю с него и тянусь к прикроватной тумбочке.

Марен: Прости меня за вчерашнее. Ты была совершенно права. Я не имела права обижаться. Я уже еду к тебе, только сначала завезу щенков к грумеру. Тебе что-то нужно от Зури?

Черт. Я знаю свою сестру, и ее не отговорить. Я могу что-нибудь придумать. Я могу сказать, что я не дома, но тогда она будет настаивать на встрече со мной, где бы я ни была, и это превратится в растущий ком лжи. И все же я должна попытаться.

Я: Все в порядке. Тебе не нужно приезжать. Я в постели.

Марен: Я не почувствую, что ты меня простила, пока не накормлю тебя чем-нибудь с большим количеством сахара. Чего ты хочешь?

— Черт возьми.

Миллер поднимает на меня свои сонные глаза и выгибает бровь.

— В чем дело?

Я сглатываю.

— Марен едет сюда, и она не принимает отказов. Мне придется встретиться с ней где-то на улице.

Я: Давай встретимся в той кафешке неподалеку от тебя. Дай мне тридцать минут.

Его губы прижимается к моей шее.

— Сколько у нас времени?

— Десять минут, не больше.

Он подминает меня под себя.

— Я справлюсь.

Я потягиваюсь, испытывая немного боли после прошлой ночи, потому что, если он не будил меня, чтобы продолжить, то я будила его, но это только усиливало мое желание сделать это еще раз.

— Ты как комариный укус, — говорю я, сжимаясь, когда он толкается в меня.

— Это не то что хотелось бы услышать мужчине, когда он только начал трахать тебя, — ворчит он.

Мой смех слегка прерывистый.

— Я просто имела в виду, что почесав его однажды, хочется продолжать чесать.

Его потрясающие губы растягиваются в легком подобии улыбки.

— Хорошо. Потому что я хочу, чтобы ты продолжала чесаться еще долго-долго.

Я опаздываю на пять минут. Марен сидит за столиком, подперев подбородок ладонью, и наблюдает за проходящими мимо людьми с такой тоской, что у меня щемит в груди. Думаю, я даже не осознавала, насколько глубоким было ее несчастье, пока в моей жизни не появился Миллер, потому что я тоже была несчастлива.

Марен вскакивает на ноги и обнимает меня, когда я подхожу к столику.

— Прости меня, тыковка, — шепчет она. — Вчера ты была абсолютно права.

— Мне тоже жаль. — Даже если она была не права, а я не уверена, что это так, я не могу долго держать обиду на Марен. — В основном я злилась на маму, а не на тебя.

Женщины рядом с нами раздраженно фыркают — очевидно, мы вторглись в их пространство. Я игнорирую их, снимая пальто, а Марен возвращается на свое место с извиняющейся улыбкой.

— Я должна была сообщить тебе больше новостей, — говорит она. — Это не похоже на тебя — вот так просто отгораживаться от меня, и это задело мои чувства. Я все поняла только после того, как Чарли прочитал мне одну из своих лекций.

Я усмехаюсь.

— С каких это пор Чарли стал эмоционально здоровым членом нашей семьи?

— Правда? — смеется она, протягивая мне латте с овсяным молоком и корицей. Марен, как и моя мама, часто требует от меня безумных вещей, но она также достаточно заботлива, чтобы помнить, какой именно кофе я люблю, и беспокоиться о том, что я не сделала маникюр перед тем, как впервые надеть обручальное кольцо. Даже мамина одержимость моим весом — это причудливая форма заботы, она хочет, чтобы я соответствовала ее представлениям о моей лучшей форме: была очень худой, очень загорелой, идеально накрашенной. Она просто хочет, чтобы мне дарили внимание и похвалу, которые она получала в моем возрасте, и никогда не могла понять, что мне это не особенно нужно.

Мне не нужны похвалы. Мне просто нужно, чтобы Миллер сказал — ты прекрасно выглядела там, и ты прекрасно выглядишь здесь.

— В любом случае, я не пыталась отгородиться от тебя. Я пыталась отгородиться от всего. У меня был миллион сообщений от мамы, от мамы и сестры Блейка, от самого Блейка, которого я заблокировала, когда он назвал меня шлюхой и…

Брови Марен взлетают вверх.

— Он назвал тебя шлюхой? Как он посмел? Я надеру ему задницу, когда увижу в следующий раз.

Я смеюсь. Очевидно, моя милая, нежная сестренка превращается в меня, когда того требует ситуация.

— Но, в любом случае, — продолжаю я, — все вели себя так, будто я только что взорвала сиротский приют, и я не могла с этим справиться.

Она вздыхает.

— Мне так жаль. Я миллион раз спрашивала тебя, уверена ли ты насчет Блейка, и ты говорила, что уверена, так что я просто… смирилась с твоим решением. — Она усмехается. — Обещаю больше никогда этого не делать.

— Наверное, это мудро. — Мудрее, чем она думает, поскольку в последнее время я, похоже, совершаю не самые лучшие поступки.

Мимо нас проходит малыш, и Марен с тоской смотрит на него, а затем возвращается ко мне.

— Так куда ты ездила? — спрашивает она. — Очевидно, туда, где погода лучше, чем здесь.

Черт. Я не умею врать другим людям, только себе. Я не собираюсь упоминать о рифе «Морская звезда» — с учетом того, как много она в прошлом следила за Миллером в Интернете, она может знать, что у него там есть дом. Черт, она может помнить, как он говорил о том, что хочет иметь там дом, когда они встречались.

— Я, э-э, была с Мэллори. В Мексике.

Марен смеется.

— Это невероятно расплывчато. Мексика — большая страна.

Я выдыхаю очередную ложь.

— Лос-Вентанас.

— О, вау, знаешь, кто был там на прошлой неделе? Донованы. Их ребенку всего девять недель. Не знаю, что можно делать с таким малышом на пляже. Ты их видела?

Черт. Черт. Вот почему я не лгу, особенно Марен. Потому что я могла бы сказать ей, что занималась торговлей несовершеннолетними в Антарктиде, а она бы знала кого-то еще, кто торгует там несовершеннолетними, и потом удивилась бы, что мы не столкнулись друг с другом.

Официантка приносит Марен зеленый сок, я заказываю маффин. Моя сестра смотрит на меня, ожидая очередной лжи о Мексике.

— Я не знаю Донованов.

— Нет, знаешь. Элиза? Это она спала с тем горячим тренером в школе. Но в любом случае, что происходит? Почему ты выглядишь грустной?

Господи. Для женщины, которая так часто витает в облаках, Марен превратилась в гребаного Скуби Ду.

Я подумываю о том, чтобы просто сказать правду — мне кажется, я влюбилась в твоего бывшего парня. Возможно, я влюблена в него с тех пор, как он был с тобой, и так ужасно относилась к нему, потому что не хотела, чтобы он достался тебе. Но что в этом хорошего? Она почувствует себя преданной, да и вряд ли что-то может сдвинуться с мертвой точки в отношениях с Миллером. Неужели он снова вернется к нашим семейным ужинам, когда Марен будет сидеть напротив него и открыто тосковать? И кто знает, хочет ли он этого? Конечно, сейчас все это очень напряженно, но, может быть, он как Чарли — чувствует себя влюбленным только до тех пор, пока не получит достаточное количество оргазмов, а затем, готов перейти к более новой модели.

Единственное решение — открыть крошечную часть правды, хотя и не самую важную.

— Я не думаю, что хочу возглавлять компанию, — говорю я ей. — Я много думала об этом, когда совершала восхождение, и кто-то заметил, что я постоянно говорю о здоровье, но ни разу не упомянула о своей работе.

Ее глаза расширяются. Компания Fischer-Harris была бизнесом нашей семьи с 1920-х годов. Мой отец был бы рад передать компанию Марен, но она никогда не проявляла ни малейшего интереса. Если я тоже откажусь, значит, после выхода отца на пенсию компания перестанет быть семейной.

Марен ждет, пока передо мной поставят мой маффин, чтобы продолжить.

— Ты сказала папе?

Я качаю головой, высыпая пакетики сахара в свой латте.

— Я встречусь с ним за обедом в понедельник. Может быть, тогда.

— Я никогда не видела, чтобы ты добавляла столько сахара, — говорит она. — В любом случае, я вижу, как ты волнуешься, но если честно? Он не будет против — он просто хочет, чтобы ты была счастлива. Ты вернешься в медицинскую школу?

Я пожимаю плечами.

— Надеюсь, что да. Я даже не знаю, примут ли меня туда.

Она закатывает глаза и улыбается.

— Ты дочь Генри Фишера. Я уверена, что ты могла бы сжечь школу дотла, и тебя все равно приняли бы. Но прежде чем заняться этим, тебе нужно разобраться с мамой.

Я тяжело вздыхаю.

— Так вот зачем ты меня сюда притащила? Чтобы убедить меня помириться с ней?

Она сжимает мою руку.

— Мы — твоя семья, нравимся мы тебе или нет. И даже если мы совершаем ошибки, ты знаешь, что мы с мамой никогда не сделаем ничего, чтобы причинить тебе боль, а значит, ты должна прощать нас, когда мы это делаем.

Чувство вины затопляет меня. Думаю, в глубине души мне нравилось обижаться на них, потому что тогда то, что я делала с Миллером, казалось почти оправданным.

Но это было не так. И сейчас, когда Марен сидит напротив меня, такая обеспокоенная, добрая и несчастная, моя нелояльность кажется еще хуже, чем раньше.

Я покорно надеваю достаточно облегающий наряд, чтобы мама не стала его критиковать, и отправляюсь к ней домой после обеда, хотя знаю, как все пройдет — она будет раздражена, я буду огрызаться в ответ. Я приведу несколько веских аргументов, она — несколько нелепых, и в конце концов, задавшись вопросом, как я могла разделить половину своей ДНК с кем-то настолько нелогичным, я извинюсь, просто чтобы все прекратилось.

Горничная улыбается, пропуская меня внутрь. Это, несомненно, последний приятный момент в этом визите.

— Я не могла поверить, как ты вела себя вчера в больнице, — начинает мама, когда я захожу на кухню.

Я подхожу к кофеварке и открываю шкафчик для кофейных капсул, которыми пользуюсь только я.

— Ты позволила мне в панике лететь домой, зная, что с тобой все в порядке. Это было дерьмово и эгоистично.

— Я переложила твои кофейные капсулы в ящик слева, — говорит она. — И я не знала, что со мной все в порядке, иначе не осталась бы в больнице. Ты ведешь себя так, будто я просто люблю драму.

Я поднимаю бровь.

— Я не люблю, — настаивает она.

— Ты должна была рассказать в больнице о таблетках для похудения, мама.

Она качает головой.

— Я не могла. Я уверена, что они нелегальные.

Я стону.

— Это был не допрос ФБР, мама. Никто не собирался осматривать дом в поисках эфедры или чего-то еще, что тебе на самом деле не нужно.

— Тебе легко говорить, — отвечает она. — Ты все еще худая.

Как я уже говорила… нелепость. Спорить бессмысленно.

— Ты решила вопрос с налоговой?

Плечи моей матери опускаются.

— Нет, благодаря тебе. Роджер так злится на меня.

Я слышу в голове голос Миллера.

Твоя мать — пятидесятипятилетняя женщина, которая работает с шестнадцати лет. Ей не нужно, чтобы ты решала ее проблемы.

Я прижимаю ладони к мраморному острову между нами.

— Мам, тебе не кажется, что мы обе уже слишком взрослые, чтобы я решала твои проблемы? Это было безумие. Я имею в виду, что я была в нескольких часах езды, наслаждалась столь необходимым отпуском…

— Ты только что вернулась из отпуска! — восклицает она.

Я хмуро смотрю на нее и иду к холодильнику за овсяным молоком.

— Неделю спать на земле, без душа и в холоде, не очень похоже на отпуск.

— Я делала много подобных вещей, и мне это нравилось. Я была в том месте в Италии, где нас каждое утро заставляли ходить в поход и…

Я со смехом закрыла дверцу холодильника.

— Ты действительно собираешься сказать мне, что твой номер с частным бассейном и ежедневным массажем — это то же самое, что спать неделю под открытым небом без душа?

— Нам не разрешали пить все это время. И кофе не было. — Она кивает на овсяное молоко в моей руке, как будто это доказательство ее личной стойкости. — Это было невероятно тяжело. Если ты и собиралась куда-то ехать, то тебе следовало ехать именно туда. Я похудела на десять фунтов.

Я борюсь с ухмылкой и делаю глоток кофе.

— Все остальные говорили мне, что я вернулась с Кили слишком худой, а ты пытаешься сказать, что я должна бежать в лагерь для похудения.

— Это был не лагерь для похудения, — говорит она. — Это был курорт, посвященный фитнесу. И я не говорю, что тебе нужно сбросить десять фунтов, но, Боже мой, подумай, какой стройной ты станешь, если это сделаешь. Я до сих пор не понимаю, почему ты не работаешь моделью. Ты была бы так же успешна, как Марен, но время идет.

Я качаю головой и несу свой кофе на стол. Я никогда не хотела, чтобы вся моя жизнь и доходы были направлены на то, чего я не смогу удержать, потому что это превратит меня в мою мать: таблетки для похудения из Китая и пластические операции, о которых она будет врать, когда ее спросят.

— Я не хочу быть моделью.

— Ты также не хочешь работать у своего отца, — говорит она, и это, пожалуй, самая проницательная фраза, которую я услышала от нее за долгое время, — но ты все равно стремишься к этому. Не то чтобы я жаловалась. Зато, ты сможешь позволить себе купить мне частный самолет, когда я выйду на пенсию.

Возможно, и нет, мама.

— Этот доктор вчера был очень милым, правда? — спрашивает она, меняя тему.

Я вздыхаю. Мне нравится Роджер — он добр к моей матери и мирится с ее дерьмом, — но моя мать любит накал страстей. Ей нужен мужчина, который будет ее боготворить, потом обращаться с ней как с дерьмом, а потом извиняться с помощью драгоценностей. Она путает эмоциональные потрясения со страстью, а с мужем номер пять у нее слишком много стабильности.

— Вообще-то мне он показался снисходительным мудаком.

— Только потому, что ты его спровоцировала, — возражает она. — Он был милым. Он заглянул ко мне сегодня утром, перед тем как я выписалась.

Я не знаю, плакать мне или смеяться. Но, выходя из ее дома, я понимаю, что больше всего мне хочется обсудить это с Миллером.

Я не должна связываться с ним. Если это утро что-то и доказало, так это то, что мы не можем продолжать. Но мои пальцы нетерпеливо дергаются, пока я не начинаю набирать текст.

Я: Эй, ты здесь?

Миллер: Могу быть. Хочешь зайти? Я что-нибудь приготовлю.

Я: Это же не тост с авокадо, правда?

Миллер: Продолжай в том же духе. У меня определенно найдется, что положить в этот умный ротик.

Я: Мягкое и зеленое?

Миллер: Я не смотрел уже пару часов, но очень надеюсь, что нет.

Я выполняю несколько поручений и через час приезжаю по адресу, который он прислал, с бутылкой вина, которая кажется странно формальной и в то же время недостаточной. Этот человек отказался от своего маршрута на Килиманджаро ради меня, потом отказался от сафари, потом отвез меня в свой райский домик и пригласил домой.

Наверное, это заслуживает большего, чем хороший мальбек.

Швейцар провожает меня к лифту и нажимает кнопку двенадцатого этажа. Когда я выхожу, Миллер открывает свою дверь — босой, без рубашки и потный, и выходит в коридор, как будто он так рад меня видеть, что не может дождаться, пока я до него дойду.

Его пресс блестит от загара, полученного на пляже рифа «Морская звезда». Я представляю его внизу, где он часто оказывался, глядя на меня из-под полуопущенных век.

— Я думала, что ты будешь выглядеть потным после встречи со мной.

На его щеке появляется ямочка.

— Я только что вернулся из спортзала. И я собираюсь выглядеть точно так же через час или два, но сначала позволь мне принять душ.

Он наклоняется, когда я подхожу к нему, и целомудренно целует меня. Только Миллер может быть таким потным и при этом хорошо пахнуть.

— Не принимай душ ради меня, — отвечаю я, мой голос немного хриплый.

Он смотрит на наряд, в котором я была у мамы.

— Я не чувствую себя достойным осквернить тебя моим нынешним состоянием.

Он затаскивает меня в свою квартиру, которая очень напоминает его дом на рифе «Морская звезда» — тот же высокий потолок, то же современное дерево. Я бы хотела остаться здесь и никогда не уходить.

— Чувствуй себя как дома, — говорит он. — Я сейчас вернусь.

Я подхожу к его книжному шкафу и листаю массивную книгу по менеджменту.

— Я собираюсь осмотреться тут, — предупреждаю я.

Он смеется.

— На меньшее я и не рассчитывал.

Когда он уходит, я подхожу к окну, выходящему на Центральный парк.

Это первое место, куда я отвела Роба после того, как он приехал сюда навестить меня. Он должен был быть в Калифорнии, у своих родителей, а вместо этого прилетел сюда. Не знаю почему, но теперь воспоминания о нем кажутся более далекими. Я не хочу, чтобы они казались далекими, потому что я как будто отказываюсь от него, возвращаю его миру, но, возможно, так и должно быть.

Может быть, я цеплялась за эти воспоминания, потому что это был последний раз, когда я была по-настоящему счастлива, и я не хотела забывать, каково это и что это возможно.

Я захожу в спальню Миллера, которая так же безупречно чиста, как и вся его квартира. Здесь стоит широкий комод, который не завален одеждой так, как мой. В шкафу всего понемногу — пара костюмов, несколько рубашек, джинсы. Хотелось бы думать, что я была бы такой же спартанкой, будь я мужчиной, но я сильно сомневаюсь в этом. Я присаживаюсь на его кровать и бросаю взгляд на прикроватную тумбочку. И замираю. Там, рядом со стеклянной настольной лампой, лежит женская резинка для волос. Ее случайно оставила здесь та, кто забыла, что ее волосы все еще собраны, пока она не забралась в постель. Мой желудок скручивает. Я не имею права ревновать — в конце концов, я собиралась обручиться. Но эта резинка — маленькая рана, которая немного открывается, когда он выходит в одном полотенце и улыбается мне своей улыбкой с ямочками на щеках.

Я не хочу, чтобы кто-то, кроме меня, видел его таким, но совсем недавно кто-то видел. И, вероятно, увидит снова.