Моя любимая ошибка

Глава 27

Кит

Два дня идет снег, и я застряла в своей квартире.

На самом деле, я не застряла. Снаружи люди в сапогах, лыжных штанах и шапках ходят по нечищеным улицам, восхищаясь этой версии города, которая существовала всего несколько раз за последние сто лет: ни машин, ни гудков, ни уличного движения. Только деревья, покрытые толстым слоем льда, тротуар — сплошной белый ковер, люди, которые действительно замечают друг друга, словно очнувшись от долгого транса.

Если бы Миллер был здесь, мы бы пошли на улицу вместе.

Я бы потеряла варежку, и он попытался бы отдать мне свою. Если бы я отказалась, он бы снял ее и засунул мою руку в карман.

Когда звонит телефон, полсекунды я думаю, что это он. Может быть, он тоже думает об этом и хочет предложить разделить его карман.

— Впусти меня, Кит, — говорит Чарли. — Я внизу.

— Почему? — спрашиваю я.

— До меня дошли слухи, что ты чахнешь.

— Я даже не знаю, что означает это слово, поэтому не могу ни подтвердить, ни опровергнуть.

Он смеется.

— Черт, позволь мне подняться.

Он появляется через минуту, красивый и улыбающийся, наверное, по дороге сюда ему отсосали три модели, что вполне возможно, когда дело касается Чарли. Он отряхивает пальто и без приглашения садится в кресло.

— Ага, значит чахнешь, — говорит он.

У меня грязные волосы и на мне рваные леггинсы, так что, думаю, — чахнешь — это не комплимент.

— Я до сих пор не знаю, что означает это слово.

— Я не хочу давать тебе определение, вдруг я ошибаюсь, потому что теперь я сомневаюсь, но мне кажется, что это что-то, что люди делают, когда умирают от чахотки. Она зачахла, и все в таком духе.

— То есть ты хочешь сказать, что у меня туберкулез? — спрашиваю я. — Если так, то это странный повод для семейных сплетен у меня за спиной.

Он кладет телефон на стол и улыбается мне.

— — Я хочу сказать, что у тебя явно разбито сердце, ты тоскуешь, и, учитывая, как Миллер пожирал тебя глазами на протяжении всего ужина, я предполагаю, что дело в нем.

Мои глаза расширяются. Я знала, что кто-то заметит.

— Это безумие. Он бывший Марен, и она думает, что влюблена в него.

Он вздыхает.

— Марен просто искала мачту, за которую можно ухватиться в шторм. Харви будет ужасен, когда она ему расскажет о разводе, и она хотела верить, что какой-то большой сильный мужчина будет рядом, чтобы противостоять ему, раз уж ты убедила ее, что она сама не может постоять за себя.

Мои глаза прищуриваются.

— Это забавно. Хочешь обвинить меня еще в чем-нибудь?

— Пока размышляю, но я прав? — спрашивает он. — Ты и Миллер?

Я смотрю в окно, на улицы, по которым я должна ходить без варежки.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Забавно, что вы оба так загорели, поднимаясь в гору при минусовой температуре.

Я снова поворачиваюсь к нему, вызывающе вздернув подбородок.

— Ты никогда раньше не катался на лыжах?

— Я катался, и обычно это не приводит к такому загару на руках, как у тебя или у него, — говорит он с самодовольной улыбкой, кивая на мою толстовку, закатанную до локтей.

Я беру журнал.

— Чарльз, я сейчас очень занята. Что тебе нужно?

Он пинает меня по ноге.

— Не волнуйся о Марен, Кит. Она может сама о себе позаботиться.

— Не понимаю, почему ты так думаешь.

Он прикусывает губу.

— Знаешь, в чем проблема Марен? В том, что она умная и сильная — такая же умная и сильная, как ты, но она этого не знает. А знаешь, почему она этого не знает? Потому что каждый раз, когда ты сражаешься за нее, это противоположно вотуму доверия. Как будто ты говоришь — сядь поудобнее и веди себя прилично, пока взрослые решают проблему, глупышка.

Я хмурюсь.

— Я знаю, что она умна. Но она любит угождать людям, никогда не хочет никого злить, и в итоге ею часто пользуются.

— О чем она заботится больше, чем о том, чтобы угождать людям, и гораздо больше, чем о Миллере, так это о своей младшей сестре. И если бы она знала, что из-за нее твои волосы выглядят так плохо, она бы себе этого никогда не простила.

Я невольно смеюсь. Марен невероятно тщеславна по поводу своих волос, и моих — тоже. Но это не значит, что она простит то, что я сделала, особенно, если я позволю этому продолжаться.

— Прими душ и выйди отсюда, — говорит Чарли, поднимаясь. — Завтра должно быть шестьдесят градусов. Весна уже наступила, скоро лето, а вам, девушкам Фишер, всегда хочется иметь парня в хорошую погоду. Я уверен, что мы оба знаем, кто должен быть твоим.

Когда я просыпаюсь на следующий день, уже светит солнце и с водосточных труб капает, так что, похоже, Чарли был прав. Я заставляю себя пойти в душ не потому, что думаю, что Чарли был прав и в другом, а просто потому, что я обещала отцу встретиться с ним за ланчем.

Я распускаю волосы, тщательно наношу макияж и надеваю наряд, который одобрила бы даже Ульрика: платье из верблюжьей шерсти, красные Louboutin, просто чтобы папа не решил, что я чахну.

Ресторан предсказуемо шикарный — вид от пола до потолка на городской пейзаж Нью-Йорка, цветы за сотню долларов на каждом застеленном скатертью столе. Любимый официант моего отца подбегает к нам, когда мы усаживаемся, и отец заказывает Пино Нуар 1955 года и стейк для нас обоих.

Я не уверена, что у меня есть аппетит, но неважно.

— Ты похудела, Кит, — говорит он, когда официант уходит. — И бледная. Ты вся светилась, когда я последний раз видел тебя за ужином.

Я открываю рот, чтобы оправдаться, когда вижу, что к нам направляется Прескотт Хьюз. Люди постоянно подходят, чтобы поцеловать задницу моего отца — одна из самых незавидных сторон его работы. Возможно, если бы я была сейчас более счастлива, я бы позволила ему прийти и уйти невредимым, но я не счастлива, поэтому я отмахиваюсь от него, и Прескотт поворачивает в другую сторону.

— Что это было? — спрашивает папа.

— Он встречался с мамой, — отвечаю я, встречая его взгляд.

В его глазах появляется мягкость. О моей матери ходят легенды из-за огромного количества мужей и бойфрендов, которых она приводила в свой дом благодаря своему невероятно ужасному вкусу. Честно говоря, сейчас трудно скрывать свои слабости.

Богатые мужчины, бедные мужчины. Их объединяет одно — они думают, что им все сойдет с рук.

За несколькими примечательными исключениями. Мой отец, Роджер, Чарли.

Миллер и Роб.

Папа грустно улыбается.

— Тогда, думаю, нам повезло, что ты не ударила его клюшкой для гольфа. Итак, ты худая, бледная и грустная, что, как я полагаю, имеет отношение к Миллеру, так каков твой план?

Я вздыхаю.

— Миллер?

— Кит, я знаю, что ты так переживаешь не из-за смены карьеры. И ты не сбежишь на частный остров в Карибском море с мужчиной, который тебе просто друг.

Папа знает. Черт.

Хотя они с мамой не ладят, они с удовольствием сплетничают о своих дочерях. Я жду, пока официант поставит перед нами стейки, чтобы задать вопрос, который вертится у меня на языке.

— Ты рассказал маме?

Он качает головой.

— Я подумал, что сначала надо дать тебе время разобраться с этим.

— С чем разобраться? — спрашиваю я. — Тут нечего выяснять. Он все равно с кем-то встречается.

Папа поднимает бровь.

— Не знаю, откуда у тебя эта информация, но я уверен, что это неправда.

Мой пульс учащается. Это не должно иметь значения. Это не имеет значения.

— Даже если это так, я не могу быть с ним, папа, — шепчу я, мой голос дрожит от непролитых слез. — И ты прекрасно знаешь, что я не могу. Он бывший Марен, и она все еще думает, что он тот парень, с которым она должна была прожить жизнь.

— В определенный момент своей жизни, Кит, и я очень надеюсь, что именно в этот, ты поймешь, что иногда нужно причинять боль другим людям, чтобы получить то, что сделает тебя счастливой. Миллер не хочет ее. Он не хотел ее десять лет назад, не хочет и сейчас, поэтому я и пригласил его на тот семейный ужин, чтобы ты убедилась в этом сама.

— Все, что я увидела, — это то, что Маре до сих пор думает, что он ее потерянная любовь, — отвечаю я, пока отец подливает вино в бокал, к которому я даже не притронулась. — Именно из-за того ужина она решила уйти от Харви. А нужна она ему или нет — не суть важно.

— В конце концов, Марен поймет, что она превозносила отношения, которых на самом деле не существовало, и найдет мужчину, который сделает ее счастливой. И, когда она окажется счастлива в браке и, возможно, произведет на свет плохо воспитанных детей, а ты потеряешь мужчину, с которым должна была быть вместе, будет ли это стоить того? Будет ли это стоить всего того, от чего ты отказываешься?

Он не ошибается. И я думаю, что Марен уже в какой-то степени понимает, что она переоценивала эти отношения. Но это не значит, что она не будет глубоко уязвлена, если узнает правду.

Я выдыхаю.

— Если бы она была твоей биологической дочерью, ты был бы гораздо менее расчетлив в этом вопросе.

— Я люблю Марен, как родную, — возражает он. — Я просто не совсем уважаю решения, которые она принимает.

Я открываю рот, чтобы броситься на ее защиту, но он поднимает руку, чуть не опрокинув при этом свой бокал с вином.

— Если честно, я не уважаю и многие твои решения. Но Марен всегда видела красоту там, где ее нет, и убеждала себя, что она реальна. Возможно, она могла бы сделать с этим своим качеством что-то потрясающее, если бы нашла ему правильное применение. К сожалению, она использовала его с неправильными мужчинами, видя в них то, чего не было. И ты не должна быть той, кто платит за это цену.

Я почти верю ему. Однако проблема моего отца в том, что он слишком хорошо умеет собирать воедино разрозненные факты и представлять их так, будто это кусочки пазла, которые встали на свои места. Это не значит, что он прав. Он просто умеет преподнести свои мысли.

— Ты никогда не задумывалась, почему я его простил? — спрашивает мой отец.

Я поднимаю взгляд от стейка, который никак не могу доесть.

— Да, я задавалась этим вопросом первые три дня своего тура. В конце концов я решила, что он просто очаровал тебя.

Отец откидывается на спинку стула и улыбается.

— Признаюсь, было трудно злиться на него, но нет, дело не в этом. Есть только одно оправдание тому, что он сделал с Марен, которое я бы принял, и именно это он сказал. Он сделал это ради тебя.

Я смотрю на него.

— Ради меня? Какая мне от этого польза?

Он взбалтывает вино в бокале.

— Твоя сестра — милая девушка, но в мире есть мужчины, которые предпочитают женщин с характером. Или, в твоем случае, с сильным характером. Чересчур сильным характером, некоторые могут сказать…

— Ты можешь остановиться.

Он улыбается.

— И Миллер, к его чести, относится к их числу. Поэтому, как только он понял, что влюблен в семнадцатилетнюю сестру своей девушки, он сделал самое ответственное, что мог, и ушел. Потому что он знал, что ты еще слишком молода и что уйти как можно скорее — будет для тебя лучше всего.

Я вспоминаю наш момент на кухне коттеджа на рифе «Морская звезда». Я думала, что это только моя фантазия, повторение последнего дня в Хэмптоне, когда я получила то, о чем мечтала десять лет.

Но, возможно, это была и его фантазия.

Ведь именно это и происходило все то лето, не так ли? Для нас с Миллером ссоры были прелюдией. Я была слишком молода, чтобы понять это в то время и, возможно, он был слишком молод, чтобы понять это так быстро, как должен был.

Но когда он понял, он ушел, ведь что еще он мог сделать?

Если собрать все вместе, то ничто из этого меня не удивляет. Миллер, прежде всего, хороший человек. Он не хотел причинять боль Марен, не хотел причинять боль мне, и чтобы свести ущерб к минимуму, позволил нам обеим поверить в то, что он внезапно превратился в эгоистичного придурка, и продолжал позволять нам верить в это еще десять лет. Он изменил свой маршрут в Танзании, чтобы подстраховать меня, и отказался от своего сафари, чтобы уберечь меня от трагической ошибки. Он годами отдавал и отдавал все, что мог, а я отшивала его и обвиняла в преследовании в начале нашего восхождения. Я закрываю лицо руками.

Боже мой. Я не хочу плакать здесь, на людях. Когда друзья моей матери наблюдают за нами из другого конца зала, когда здесь не меньше дюжины людей, у которых на быстром наборе есть обозреватель светской хроники.

— Это всегда выглядело бы странно, — тихо говорю я, взяв себя в руки. — Если бы я с ним встречалась, это бы ни к чему не привело. Представь, какими неловкими были бы все семейные события. И люди бы сплетничали.

— Действительно, — говорит он, кивая. — Это было бы очень неловко в течение очень долгого времени.

Некоторое время мы сидим молча. Он ест, а я перекладываю свою еду. В его словах нет ничего плохого, я не собираюсь отнимать что-то у Марен, а такие мужчины, как Миллер, встречаются раз в жизни. Но мне придется столько всего сломать, чтобы мы могли быть вместе. И это определенно означает причинить боль сестре.

— Знаешь, когда ты была маленькой, — продолжает он, — мы купили книгу для няни «Как контролировать вашего волевого ребенка». Ты еще не умела читать, но суть уловила, наверное, потому что она открывала книгу и цитировала ее, чтобы заставить тебя вести себя хорошо, и ты попыталась спустить ее в унитаз. И долгое время ты оставалась тем же самым ребенком. Ты входила в каждую комнату и разговор готовой к битве, но это также превратило тебя в женщину, которая должна была все делать правильно, и ты ломалась, когда у тебя не получалось.

Мы смотрим друг на друга. Он говорит о Робе.

— Ты долгое время не была счастлива, а еще ты перестала бороться, пока не вернулась из Африки. Именно там ты вновь нашла свою искру, иначе ты бы не сбежала до того, как тебе сделали предложение. Ты бы не стала отчитывать свою мать в больнице, как рассказал мне Чарли. Так что борись за то, чего хочешь. Будь готова причинить боль некоторым людям, чтобы не навредить Миллеру или себе. Пришло время снова стать ребенком, который спустил книгу в унитаз.

Я оглядываю дорогой ресторан, всех людей, которые не выглядят счастливыми, уставились в свои телефоны и не слушают собеседника. Сколько из них стали такими, потому что отказались от чего-то, потому что согласились на хороший конец вместо счастливого? Они — люди вторника, как и я уже много лет.

То, что я попытаюсь добиться того, чего хочу больше всего, не гарантирует ничего хорошего. Наши с Миллером отношения могут закончиться, Марен может никогда меня не простить.

Но, я знаю, что на какое-то время получу жизнь, в которой будет больше пятниц и суббот, чем у меня сейчас.

И даже если ничего не получится, даже если эта жизнь будет удручающе короткой, я готова бороться за еще несколько таких дней с ним.

Я иду по Центральному парку. Это один из тех ранних весенних дней, которые обманывают вас, заставляя думать, что зима закончилась. С деревьев капает, снег на траве превращается в слякоть. Роб любил такие дни. Роб любил многое, и именно поэтому быть рядом с ним было так приятно — он напоминал мне, почему я тоже должна это любить. У него было так много замечательных качеств, но, думаю, изначально меня привлекло то, что он напоминал мне Миллера — у него была такая же искренняя улыбка и такие же широкие плечи, он был из тех, кто не бросит друга или даже позволит девушке, которая ему ужасно нравится, рисковать своей жизнью, поднимаясь на Килиманджаро. Мне нравилось, как он познавал мир, пробовал новое и не боялся отказаться от привилегий, в которых он вырос.

Но сначала я полюбила Миллера, теперь я это знаю. Я любила его с того момента, как он вошел в столовую моей матери, и это чувство никогда не проходило. Я просто старалась подавить его, насколько это было возможно.

Я думаю, что все мое горе за последние несколько лет было связано не столько с Робом, сколько с тем, что он олицетворял. С ним я в последний раз чувствовала надежду на будущее, в последний раз я была по-настоящему счастлива, и я не хотела позволять себе забывать об этом.

Но теперь я вспомнила.

Я сворачиваю к эллингу Центрального парка. Может быть, это не самое подходящее место для прощания, и пик Ухуру подошел бы лучше, но ему бы понравилось, я думаю. Он хотел бы оставить небольшой отпечаток в том месте, где он взял меня за руку и сказал, что я — тот человек, с которым он хотел бы провести жизнь.

Я не совсем уверена в законности развеивания праха здесь, но если я собираюсь снова стать человеком, который рискует, думаю, это хорошее место для начала.

Я прижимаю урну к груди и крепко держу ее там.

— Мне так жаль, — шепчу я. — Мне так жаль, что я все испортила. Я бы хотела, чтобы у тебя была возможность прожить каждый день с того момента до настоящего, и я знаю, ты бы использовал их по максимуму. Я не могу ничего изменить, но и не могу продолжать быть сломленной этим. Я люблю тебя, Роб. Надеюсь, ты знал это. Надеюсь, ты и сейчас это знаешь. Я люблю тебя, но я действительно хочу жить снова.

Я плачу, опустошая урну над тающим льдом озера.

Когда я открываю глаза, пепел уже почти исчез, и это заставляет меня плакать еще сильнее, но Роб — последний человек, который хотел бы, чтобы я стояла здесь и размышляла, не совершила ли я ошибку. Как и Миллер, он хотел бы, чтобы я шла вперед и жила полноценной жизнью за нас обоих.

Я планирую попытаться.

Когда последний пепел исчезает, я достаю свой телефон, чтобы сделать следующий шаг к той большой жизни, которую я действительно хочу.

— Привет, Марен, — говорю я, когда она берет трубку. — Можно мне приехать?