Моя любимая ошибка

Глава 14

Кит

МАНХАТТЕН

Я приземляюсь в полночь — семь утра в Танзании, вполне выспавшаяся. В Нью-Йорке холодно, очередь на такси стоит человек двадцать, и, когда я приезжаю, моя квартира кажется мне пустой.

Я звоню Блейку по видеосвязи, потому что обещала это сделать. Он в Вегасе до понедельника, и, хотя я беспокоилась, что до этого времени придется притворяться, что все в порядке, похоже, это не проблема.

Он спрашивает о Килиманджаро, но слушает ответ вполуха, пока идет по освещенной неоном улице. Я упоминаю Миллера, и он хмурится, как будто не понимает, о ком я говорю. Когда я напоминаю ему, он отвечает «ах, да», и на полсекунды сосредотачивается, пытаясь компенсировать то, не слушал раньше. Однако, очень скоро он снова отвлекается. Он говорит мне, что Лондонский марафон переполнен, и предлагает снова пробежать Нью-Йоркский. Чего и следовало ожидать.

Какими же безумными были эти отношения.

Меня вполне устраивали звонки, когда он не слушал, потому что я тоже не особенно хотела его слушать. Отсутствие внимания с его стороны было справедливым ответом на соответствующее отсутствие заботы и ласки с моей. Меня устраивали все способы, которыми он удерживал меня во вторнике, потому что я подозревала, что все равно не доживу до четверга.

— Я люблю тебя, — говорит он, собираясь завершить звонок, когда заходит в ресторан. — Увидимся в понедельник?

Я не хочу говорить «люблю тебя», но он заканчивает разговор, прежде чем я успеваю это сделать. Не уверена, что он услышал бы меня, если бы я успела.

Слава Богу, я решила порвать с ним.

На следующее утро я просыпаюсь от звонка мобильного телефона на моей тумбочке.

— Я подхожу, — сообщает Марен. — Мама расстроена, что ты не ответила на ее сообщения.

Я стону.

— Ради Бога, я приземлилась в полночь. Я не сплю уже целых двадцать секунд.

— Она потянула за ниточки, чтобы записать тебя к Джеффри на мелирование и стрижку, а теперь паникует, что ты все испортишь и выставишь ее в дурном свете.

— Этого не будет, — обещаю я. — Тебе не нужно подниматься.

— Я уже почти пришла, — говорит она. — Я захватила для тебя кофе, это поможет.

Я заставляю себя встать с кровати. Я знаю, что закончить отношения с Блейком — правильный выбор, но в холодном свете дня я также задаюсь вопросом, что у меня останется после. Я скоро стану одинокой и потенциально безработной, а моим домом будет уже не эта квартира и даже не Нью-Йорк, а пыльный спальный мешок в грязной палатке, которую я делила с Миллером, и я не смогу вернуть все назад.

Поскольку Марен внесена в список гостей и у нее есть ключ, она поднимается, пока я принимаю душ, и, когда я выхожу, она уже сидит, свернувшись калачиком в одном из моих кожаных кресел, а за ее спиной открывается панорама Нью-Йорка, обрамленная окнами от пола до потолка. Солнце едва выглядывает из-за небоскребов вдалеке.

Моя квартира — это все, о чем я когда-то мечтала, но больше я ее не хочу.

— Какой у тебя пароль? — требует она, бессовестно пытаясь разблокировать мой телефон. — Я хочу посмотреть фотографии.

— Нам нужны границы, — отвечаю я, завязываю халат и выхватываю телефон из ее рук, а затем сажусь в кресло напротив нее.

Она толкает в мою сторону стакан с кофе, стоящий на стеклянном кофейном столике.

— Расскажи мне все.

Я делаю глоток, оттягивая время. Почему-то я решила, что могу пропустить ту часть, где признаюсь, что любовь всей ее жизни совершил восхождение вместе со мной, но это нелепо — отец знает. Миллер знает. Один из них проболтается, и это будет выглядеть очень плохо, что я умолчала об этом.

— Ладно, ты уже знаешь, кто был в моей группе? — спрашиваю я. Надеюсь, что тот факт, что я не могу встретиться с ней взглядом, не заставит ее думать, что я нервничаю.

Она хмурится.

— На Килиманджаро? Кто, скажи на милость, может отправиться в такое путешествие? Кто-то, кого я знаю?

Мой смех звучит вымученно.

— Кто-то, кого ты знаешь слишком хорошо. Миллер. Миллер Уэст.

Ее рот открывается.

— Ты шутишь.

Я уже собираюсь сказать, что хотела бы, чтобы это было так, как будто он все еще мой заклятый враг, но не могу заставить себя сделать это.

— Нет. Я понятия не имела, что он будет там.

Она наклоняется ко мне, глаза расширены и блестят от возбуждения, и это то, о чем я беспокоилась. В ней уже растет надежда из-за того, что он вообще был там.

— Итак, вы часто виделись с ним по пути наверх?

Она думает, что мы случайно оказались на горе в одно и то же время. Она не может понять, насколько все было интимно.

— Трудно было не заметить. Нас было всего восемь человек.

— Восемь, — говорит она, качая головой. — Он был там с той девушкой, с которой встречается?

Теперь настала моя очередь удивляться, и, черт возьми, какой же это неприятный сюрприз. Если бы мой желудок мог буквально вывалиться из тела, я бы сейчас подбирала его с ковра.

Для меня не должно иметь значения, есть ли у него кто-то — я до сих пор почти помолвлена, — но если это так, он не должен был делать многое из того, что делал. Наверное, это лицемерие, но я хотя бы открыто говорила о своих отношениях.

— Нет, он был там один, — говорю я, стараясь не обращать внимания на пустоту в животе. — Он ни разу не упомянул об этом.

Она откидывается на спинку сиденья, натягивая на колени дизайнерский плед.

— Последнее, что я слышала, — он встречался с Сесилией Лав.

Это мне нравится еще меньше. Я знаю, кто такая Сесилия Лав, и она как раз из тех девушек, с которыми он, возможно, хотел бы остепениться — красивая, и при этом умная и амбициозная. Если бы я была лучше, я бы хотела этого для него.

— Я не знаю, — тихо говорю я, — но, как я уже сказала, мы поднимались восемь дней, и он ни разу ни о ком не упомянул.

— Он спрашивал обо мне?

Я вздыхаю. Я знала, что так и будет. Что бы я ни сказала, она найдет способ выкрутить это так, что у нее появится надежда. Марен ни за что на свете не стала бы изменять, но Харви — козел, и я думаю, что ей просто нравится мечтать о другой жизни — той, к которой она на самом деле не стремится.

— Он спрашивал обо всех, — говорю я, пожимая плечами. — Очевидно, он уже достаточно давно обедает с папой, по крайней мере, раз в месяц. Я не могла в это поверить.

— С папой? — спрашивает она. — Зачем им вообще нужно встречаться?

— Я не думаю, что они встречаются по какому-то поводу, — говорю я. — Думаю, они просто искренне наслаждаются обществом друг друга. Я была удивлена не меньше тебя.

Теперь, конечно, я уже ничему не удивляюсь. Мой отец блестящий и интересный человек, как и Миллер. Честно говоря, я не могу представить себе двух людей, с которыми я бы предпочла пообедать вместо них, так что вполне логично, что они искали общества друг друга.

Марен нервно постукивает пальцами по боку своего одноразового стаканчика — так она делает, когда взволнована и пытается держать себя в руках. Она хочет услышать больше о Миллере, но понимает, что ее одержимость становится странной.

— Ну, и как все прошло? — спрашивает она.

— Группа попалась достаточно приятная, — говорю я ей. — Была одна надоедливая девчонка и ее парень, который был старше папы и чертовски несносен, но в остальном все были замечательные.

Лучше, чем замечательные. Намного лучше.

— Чем ты занималась все это время? — спрашивает она. — То есть я знаю, что это было восхождение, но у тебя должно было быть время для отдыха. Я бы умерла без интернета так долго.

Я на минуту закрываю глаза и представляю себя свернувшейся калачиком в спальном мешке рядом с Миллером, как мы смотрим «Студию 30», а я ем его шоколад. Лежу в темноте и слушаю, как он дышит. Боже, я вляпалась по уши и даже не подозревала об этом.

Я пожимаю плечами.

— После восхождения чувствуешь себя очень уставшим. По большей части я просто ложилась спать.

— Дай мне посмотреть твои фотографии, — говорит она.

Она будет пролистывать их в поисках Миллера. Надеюсь, их там не слишком много. Я открываю телефон, быстро прячу фотографии, на которых он один, и передаю ей.

— Господи, — говорит она, обмахиваясь ладонью. — Он такой же сексуальный с бородой, как и без нее.

Пожалуйста, оставь это, Маре. Пожалуйста. Меня убило то, что я позволила тебе забрать его в первый раз.

Второй раз я бы этого не пережила.

Я выхватываю у нее телефон, чувствуя, как внутри у меня все сжимается.

— На какое время назначена встреча с мамой?

Она смотрит на свои инкрустированные бриллиантами часы Cartier.

— Черт, нам пора идти. Надень что-нибудь, чтобы Ульрика не закатила истерику.

Я смеюсь, направляясь в спальню.

— Она найдет повод из-за чего закатить истерику. Пусть лучше это будет моя одежда, чем мой вес.

Марен смеется.

— Ты шутишь? Ты выглядишь истощенной. Твой вес — это единственное, из-за чего она не будет устраивать истерики.

Через тридцать минут мы приезжаем в салон и застаем мою маму в ярости, хотя мы не опоздали.

— Ты могла бы ответить на мои сообщения, — возмущается она.

— Мам, — возражает Марен. — Она вернулась домой после часа ночи.

Мама не обращает внимания на ее слова.

— Твои ногти — настоящая катастрофа, — говорит она мне, осматривая одну из моих рук. — Позаботься об этом до моего дня рождения, пожалуйста. Завтра вечером ко мне придут делать нам аэрозольный загар, а в субботу днем у нас выпрямление волос.

Я просто киваю. Так было почти всю мою жизнь — какие бы цели я ни ставила и чего бы ни добивалась, ее всегда волновала прежде всего моя внешность. Именно красота помогла ей добиться успеха в жизни, и она не могла представить другого пути для своих детей.

Иногда я думаю, что именно поэтому Марен оказалась с Харви, потому что моя мать так старалась убедить нас обеих, что наша внешность — это все, что мы можем продать.

— Ну, — говорит она, оглядывая меня, — по крайней мере, ты вернулась похудевшей.

Я смеюсь про себя.

— На Килиманджаро было потрясающе. Спасибо, что спросила.

Моя мама отмахивается от моих слов, закатывая глаза.

— Я отказываюсь придавать значимость этому опыту, задавая вопросы о нем. Я до сих пор не могу поверить, что твой отец заставил тебя отправиться туда.

В каком-то смысле, я тоже не могу поверить. Мой отец любит меня, это — бесспорно. Возможно, Миллер говорил о том, что это относительно легкое восхождение, и папа, как и я, решил, что любой, кто может пробежать марафон, может подняться на высоту 18 000 футов. Но, сделав это, я не думаю, что посоветовала бы кому-то совершить восхождение с такой слабой подготовкой, как у меня. Если только у них нет своего Миллера, чтобы помочь им в этом.

— Это была одна из самых крутых вещей, которые я когда-либо делала, мама. Я не жалею об этом.

Думаю, это правда. Мне бы только хотелось, чтобы я вернулась не такой недовольной жизнью, которая была у меня до этого.