Моя любимая ошибка

Глава 3

Кит

Автобус замедляет ход, когда мы сворачиваем на усаженную деревьями аллею, а затем останавливается перед воротами курорта, где мы проведем последнюю ночь в роскоши перед тем, как отправиться в горы. Я выхожу, намеренно подрезав Миллера, и в шоке замираю.

Палатки. Все, что я вижу, — это палатки. Конечно, это хорошие палатки, на платформах, но все равно это чертовы палатки.

Я так резко останавливаюсь, что сзади в меня кто-то врезается, и, естественно, это Миллер. Он протягивает руку и хватает меня за талию, чтобы я не упала вперед, и на полсекунды моя спина оказывается прижатой к его очень твердой груди, а его невероятно большая рука плотно обхватывает мой живот и половину бедра.

Я высокая девушка. Нужно быть очень крупным мужчиной, чтобы по сравнению с ним я почувствовала себя миниатюрной. Во мне вспыхивает крошечное желание, прежде чем я успеваю его подавить. Если понадобится, я буду ходить на терапию десятилетиями, чтобы забыть о случившемся.

— Я очень надеюсь, что ты сможешь идти в гору немного лучше, чем выходить из автобуса, — говорит Миллер, отпуская меня, — или восхождение на Килиманджаро станет мучительным для всех, кто будет идти позади тебя.

Я до скрипа сжимаю челюсти и ухожу с дороги. Если сзади будешь идти ты, я приложу все усилия, чтобы сделать это невыносимым.

Из самой большой палатки выходят одетые в белое сотрудники и выстраиваются в шеренгу, чтобы поприветствовать нас. Каким-то образом они, кажется, уже знают, кто из нас кто… приятный штрих, да, но я бы с радостью обменяла это на настоящий гостиничный номер.

На номер с дверью.

— Мисс Фишер? — спрашивает улыбающийся мужчина. — Пойдемте. Я провожу вас в ваше жилище.

Он подводит меня к одной из палаток, открывает створки и закрепляет их по бокам, после чего жестом приглашает меня войти.

Внутри есть ванная комната и кровать с балдахином, затянутая москитной сеткой. На самом деле это довольно мило, если вы человек, который не беспокоится о том, что его убьют. Однако я из Нью-Йорка, поэтому мысли о том, не умру ли я, занимают примерно пятьдесят процентов моего бодрствования.

Сотрудник показывает мне, как пользоваться душем, и объясняет, как закрыть палатку — способ, который не остановит никого с большими пальцами. Когда он уходит, я сразу же иду к кровати и откидываю покрывало, чтобы обнаружить то, что кажется удручающе неудобным для сна. Дома я сплю на матрасе с регулируемой температурой, который поднимается и опускается, на простынях, которые моя мама заказывает из Франции, а это… очень далеко от привычного.

Я не всегда была такой. С Робом, моим бывшим, я была другой, но тогда я была моложе. С каждым годом я становлюсь все менее гибкой, все менее способной к переменам.

Я: Ты сказал, что это пятизвездочный отель. Это не так.

Папа: Пять звезд — понятие относительное. Я уверен, что ты выживешь. Тебе и твоей сестре не мешало бы узнать немного о том, как живет другая половина мира.

И это говорит мужчина, который вернет джин-тоник, если к нему прилагается ломтик лайма, а не огурца, и который купил частный самолет в порыве раздражения после того, как на рейсе, которым он летел, не оказалось раскладывающихся кресел.

Я: Это ПАЛАТКА. Здесь нет ДВЕРИ. Когда меня убьют в моей постели, я буду считать тебя ответственным за это.

Папа: Когда ты умрешь, ты не сможешь никого привлечь к ответственности. Технически.

Со стоном я плюхаюсь на то, что, как я молюсь, является только что выстиранным одеялом, чтобы похандрить.

Да, я вроде бы знала, на что иду, но это ударило по мне с новой силой. Потому что я привыкла к определенному образу жизни. Я привыкла к утреннему протеиновому коктейлю, пищевым добавкам, ледяному полотенцу с ароматом эвкалипта после тренировки в своем шикарном спортзале. Я привыкла к тонким швам на простынях, которые невозможно почувствовать, и к долгому горячему душу с моим средством для тела с ароматом розы, за которым следует шестиступенчатая процедура по уходу за кожей.

И я понимаю, что в ближайшие несколько дней у меня не будет ничего из этого, но что, если я больше не могу существовать без них? Что, если я не смогу спать без матраса с регулируемой температурой и идеально гладких простыней? Что, если я не смогу переваривать пищу, если мой кишечник взбунтуется против всего с содержанием крахмала? Страдать бессонницей уже достаточно плохо, как и обделаться на глазах у всех, но сделать это на глазах Уэста?

Эта участь хуже смерти.

Я сажусь.

Я не могу этого сделать. Просто не могу. Есть семь других маршрутов, и у меня есть деньги. Должен же быть способ изменить это.

Воодушевленная, я выхожу из палатки и пересекаю территорию, на которой царит оживление из-за прибытия второго автобуса. Парочки, улыбаясь, идут рука об руку. Думаю, они знали, во что ввязываются, когда речь заходила о ночлеге.

Я вхожу в большую палатку, с одной стороны которой находится что-то вроде столовой, а с другой — сотрудники за стойкой.

— Привет, — говорю я со своей самой обаятельной улыбкой. — Я хотела бы узнать, могу ли я поменять группу и пойти по другому маршруту?

Две женщины за стойкой смотрят друг на друга, приподняв брови. Их плечи одновременно опускаются.

— Я не знаю, что сегодня происходит, — говорит та, что пониже ростом. — Никто никогда не просит сменить тур так поздно, никогда, а вы уже вторая за час.

Мой желудок сжимается. Неужели Миллер попросил перевести его в другую группу из-за меня? Как невероятно оскорбительно. Я единственная, кому позволено злиться. И, Боже, было бы просто ужасно, если бы я сменила маршрут только для того, чтобы обнаружить, что Уэст тоже там.

— Кто-то сменил группу? Вы знаете, кто? — спрашиваю я.

— Пара только что перешла на маршрут Мачаме, — говорит она. — Так что если вы идете по этому маршруту, у нас могут быть свободные места на Лемошо.

Черт. Я качаю головой.

— Я надеялась перейти с маршрута Лемошо. Можно как-то добавить человека на Мачаме? Я с удовольствием доплачу.

Она улыбается, но ее глаза говорят, что гребаные богачи с Запада готовы тратить деньги на что угодно.

— Мне очень жаль, — отвечает она. — Это просто невозможно. Нам придется перебрасывать портеров³ с одного маршрута на другой, а поскольку маршрут Лемошо занимает на два дня больше времени, они не смогут отдохнуть между восхождениями.

У меня возникает искушение сказать, что мне не нужны портеры, что я могу сама нести свои вещи или обойтись меньшим количеством, но кого я обманываю? Я стою здесь со свежей укладкой, в дизайнерской футболке, которая у меня есть в пяти цветах, потому что она не раздражает мою кожу. Никто не поверит, что в этом путешествии мне понадобится помощь меньше, чем другим. Даже я сама в это не верю, а я способна обмануть себя в очень многом.

— Хорошо, — говорю я, тяжело сглатывая. — А есть ли здесь обслуживание в номерах? Я не видела меню.

Она качает головой с еще одной извиняющейся улыбкой.

— Лучше не есть в палатке — это привлекает животных.

Я сглатываю. Я не собираюсь с этим спорить. Поход на гору Кили с Уэстом может быть судьбой хуже смерти, но не смерти от нападения льва.

Женщина направляет меня в столовую. Я с досадой обнаруживаю там Деб и Дэниела, когда несу свой салат к столу. Дэниел снова смеется над тем, что я даже не знаю, по какому маршруту иду, а затем рассказывает, насколько Мачаме лучше, чем Лемошо.

— Намного быстрее, — говорит Деб. — Но не все могут выдержать такой быстрый подъем.

— Меня беспокоят дни без душа, — говорю я со смехом, хотя мне не до шуток. Это будет тяжело, и я злюсь на отца за все это.

Интересно, что сказал бы Роб, если бы мог увидеть меня сейчас, взбешенную тем, что папа заставил меня отправиться в эту дорогую незабываемую поездку, за которую мне не пришлось платить. Я представляю его с широкой улыбкой и нагретой солнцем кожей, удивленно приподнявшим бровь, забавляющимся даже в тот момент, когда он ставил бы меня на место.

Он, наверное, сказал бы мне, что я превращаюсь в неприятную версию Марен, и, наверное, он был бы прав. Я всегда была худшей версией Марен, и, возможно, именно поэтому меня так сильно задело, когда Миллер расстался с моей сестрой.

Ведь она в сто раз лучше меня, а он решил, что даже ее недостаточно.

Когда я возвращаюсь в палатку, я отправляю свои последние сообщения, так как не уверена, как будет развиваться ситуация с Интернетом дальше.

Я: Знаешь, что сделало бы эту поездку лучше? Если бы кто-то не украл у меня Umbrellas in Paris.

Марен: Это моя помада. Но да, я слышала, что красивый красный цвет губ помогает при восхождении на гору. Именно поэтому многие сейчас покоряют Эверест. Жаль, что у тебя ее больше нет.

Я пишу маме, прося ее сообщить всему миру, что в моей смерти прошу винить отца. Она отвечает, что, скорее всего, обвинит его, независимо от того, произойдет это или нет, а затем спрашивает, могу ли я позвонить ей, потому что она не помнит пароль от своего расчетного счета.

Когда с этим покончено, я звоню Блейку по видеосвязи — именно так проходит большая часть наших отношений, поскольку он делит свое время между Вегасом и Нью-Йорком.

Я не возражаю против расстояния, и мне нравится, что мы справляемся с этим без драмы и ревности, которые так часто сопровождают отношения моей матери. Когда я разлучалась с Робом, мне всегда было больно. Я предпочитаю отсутствие боли.

Блейк отвечает на звонок и откидывается в кресле. Я бы назвала его в целом красивым — приятные черты лица, красивые волосы — лицо человека, который мог бы стать ведущим новостей. Каждый раз, когда я иду по аэропорту, я вижу, как минимум, десять мужчин, которые на полсекунды кажутся мне Блейком.

— Вот и ты, — говорит он. — Я собирался позвонить тебе сегодня вечером. — Блейк не из тех, кто задумывается о таких вещах, как разница в часовых поясах. Это не со зла. Просто ему никогда не приходилось думать о ком-то, кроме себя.

— Мое время опережает твое на одиннадцать часов, — напоминаю я ему. — Через одиннадцать часов я начну восхождение.

— Вот дерьмо, серьезно? — спрашивает он. — Я предполагал, что у тебя будет лондонское время.

Если бы он позвонил даже в это время, сейчас была бы глубокая ночь, но нет смысла спорить.

— Как дела? — спрашивает он.

Я растягиваюсь на кровати, поправляя ногой москитную сетку.

— Ну, мой пятизвездочный отель — это палатка, так что я не испытываю оптимизма по поводу роскоши предстоящих восьми дней. И ты ни за что не догадаешься, кто здесь. Миллер Уэст. Он практически жил с нами целое лето в Хэмптоне, пока встречался с моей сестрой, приезжал к ней каждые выходные, а потом бросил ее по смс.

Блейк смеется.

— Значит, еще один твой смертельный враг?

— Да. Мы уже три раза поссорились, а восхождение еще даже не началось. Не думаю, что смогу выдержать с ним целую неделю.

— Смени группу, — говорит Блейк, и я борюсь с раздражением. Он склонен решать проблемы, которые я не просила решать, способами, которые не так просты, как он пытается представить.

— Поездка уже оплачена, и она дорогая, около десяти тысяч. Я не могу выбросить десять штук на помойку, потому что мне не нравится этот парень.

Блейк пожимает плечами, как будто десять тысяч ничего не значат. Наверное, так оно и есть, но смена группы также означает, что придется искать альтернативные варианты в последнюю минуту и только те, в которых осталось место, и, возможно, менять рейс домой. Это требует слишком больших усилий для неприязни, испытываемой к одному человеку в группе. И сейчас у меня запланировано восхождение с компанией, которая считается самой комфортной из тех, что совершают восхождения на Кили, и я уже жалуюсь. Сомневаюсь, что более дешевая компания сделает меня счастливее.

— Послушай, подойди к стойке регистрации и протяни кому-нибудь хрустящую двадцатидолларовую купюру, и, возможно, ты сможешь заставить их сделать все, что тебе нужно.

Я морщусь. Он говорит как придурок, который думает, что может купить кого угодно и что угодно, — дома таких людей я ненавидела. Мой отец, наверное, сказал бы, что мне не стоит выходить замуж за мужчину, который уже проявляет первые признаки нарциссизма, но, очевидно, у моего отца тоже не самые верные суждения — посмотрите, куда они завели меня сейчас. К тому же, он однажды решил жениться на моей маме.

Блейк нашел пару домов, которые он хочет, чтобы мы посмотрели, когда я вернусь в Нью-Йорк. Он уже давно настаивает на том, чтобы мы съехались, и, хотя я сопротивлялась его желанию переехать в пригород, он, наверное, прав: там будет проще, когда у нас появятся дети. Мы обсуждаем ресторан, в который оба хотим сходить, а потом я напоминаю ему, что приближается крайний срок регистрации на наш следующий марафон. Большую часть тренировок нам придется проводить отдельно, но, по крайней мере, мы сможем посочувствовать друг другу после наших долгих пробежек.

— О, черт, — говорит он. — Ты серьезно?

Я вздыхаю.

Блейк, мы обсуждали это. Мы выбрали отель, я уже зарегистрировалась. — Я неделю изучала эту поездку, и тогда он был полон энтузиазма. Теперь он ведет себя так, будто слышит об этом впервые.

— Ты знаешь, сколько туда лететь? — спрашивает он. — Это за гребаным полярным кругом.

Я сжимаю переносицу. Да, я знаю, сколько потребуется перелетов. Я показывала тебе рейсы. Я рассказывала тебе о поездке на поезде. И ты, блядь, согласился.

— Правильно, именно это и делает его таким крутым. Двадцать четыре часа солнца, белые медведи. Что может быть более запоминающимся?

— Слушай, если тебе действительно нужно что-то особенное, давай запишемся на Лондонский марафон. Прямой перелет. Туда и обратно.

Я хочу чего-то волшебного, чего-то захватывающего, потому что моя жизнь довольно скучна. Нет ничего плохого в том, чтобы пробежать через Лондон, но это не то, что мы обсуждали. Это не двадцать четыре часа солнца и наблюдения за белыми медведями, а также поездка в город, где забыли о времени. Но успешный брак подразумевает компромисс. Это нормально, что он не хочет этого делать. Просто хотелось бы, чтобы он, черт возьми, сказал об этом до того, как я потратила столько сил на подготовку.

— Ладно, — говорю я, стиснув зубы, чтобы сдержать разочарование. — У меня не будет интернета всю следующую неделю, так что не мог бы ты выяснить все подробности?

Он с готовностью соглашается, так же, как он согласился на марафон в Норвегии в ноябре, поэтому я не задерживаю дыхание, когда мы заканчиваем разговор.

Еще рано, но делать особо нечего, и я забираюсь в постель. Простыни грубые и слишком теплые, и это верх роскоши по сравнению с тем, что мне предстоит пережить в течение следующей недели. Что, если я не смогу приспособиться? Что, если каждую ночь меня будет мучить бессонница из-за зуда и мелких раздражений, а мое тело окажется слишком мягким и изнеженным, чтобы справиться со спальным ковриком на твердой земле?

И все это только для того, чтобы написать статью для отца, прекрасно понимая, что он вряд ли ее опубликует.

Может, именно эту цель он преследует — преподать мне загадочный урок, который, как он надеется, я усвою по ходу дела.

А Миллер Уэст будет все это время злорадно наблюдать, как я справляюсь с этим.