Моя любимая ошибка

Глава 29

Миллер

Я уехал из Хэмптона десять лет назад, потому что был вынужден.

Мы с Марен были несчастливы, на грани, притворялись. Я не знал, как объяснить, что не вижу с ней будущего, но, в то же время, не хотел, чтобы все закончилось.

Я и сам этого не понимал.

Мы были там на ее дне рождения, и единственным светлым пятном за всю неделю была Кит.

Она была так похожа на Марен, но все чаще я не находил между ними никакого сходства. Марен была милой, а Кит — сложной. Глаза Марен улыбались, а глаза Кит вспыхивали. Марен была приятной, а в глазах Кит была какая-то дерзость, которая словно говорила — рискни.

Она подкалывала меня на каждом шагу: высмеивала мои плавки, называла меня халявщиком, спрашивала, планирую ли я по окончании юридической школы посвятить себя защите богатых придурков или могу рассмотреть возможность защиты и других состоятельных людей. В свою очередь, я высмеивал ее музыкальный вкус, ее дурной характер, ее пристрастие к сладкому, ее амбиции.

Я хотел заботиться о ней, но не так, как взрослый хочет заботиться о ребенке, мне хотелось вступиться, чтобы ее не использовали в своих интересах. Потому что Ульрика в какой-то момент решила, что они с Марен слишком хрупкие, чтобы сражаться самостоятельно, и что им нужен меч, и Кит сделала из себя этот меч.

Иди и скажи этим фотографам, чтобы убирались с территории, — приказывала Ульрика, и Кит, вся такая соблазнительная в своем крошечном черном бикини, отправлялась отчитать их.

Скажи официантке, что мы хотим занять наш столик. Скажи этому мужчине, чтобы он перестал меня фотографировать.

С каждым днем я ненавидел это все больше, и в то последнее утро в Хэмптоне, когда Марен позволила своим тупым друзьям приставать к Кит, как будто та не была на пять лет младше, все встало на свои места. Это была наша с Марен единственная ссора — она настаивала, что Кит прекрасно может постоять за себя, а я настаивал, что ей не нужно этого делать.

Но до того момента на кухне я так ничего и не понял.

Кит ушла с пляжа, и я знал почему — потому что я поступил с ней как мудак. Потому что я хотел, чтобы она ушла, хотя и не по тем причинам, о которых она думала.

Я вернулся в дом под предлогом того, что нужно наполнить холодильник, но, в основном, чтобы проверить, как там она. Она сидела на кухонном столе, все еще в крошечном черном бикини, с одним из своих вишневых мороженых.

Мне захотелось подразнить ее. Я хотел, чтобы она немного поспорила со мной, чтобы понять, что с ней все в порядке.

— Так вот почему ты сбежала с пляжа? Чтобы сидеть здесь и спокойно есть мороженое? Может, я тоже съем.

Но она не стала спорить. Она облизала бок мороженого, и я, поморщившись, отвернулся к холодильнику.

— Вы, ребята, не хотели, чтобы я оставалась с вами, — сказала она. Грубовато, но это была Кит. Она либо спорила, либо откровенно признавалась в том, о чем другие промолчали бы.

Я злился. Я злился, что мы не хотели ее там видеть. Я злился, что она поняла это.

— Это неправда, — сказал я, повернувшись к ней.

Ее рот был занят мороженым. Когда она вытащила его изо рта, то издала такой звук, что, казалось, в комнате исчез весь воздух. Я не мог перестать смотреть на ее губы, испачканные вишней, на ее красивый розовый язык.

— Да, это так. Ты уже должен понимать, что нужно нечто большее, чтобы задеть мои чувства.

Мороженое между ее губ, ее язык, скользящий по нему… Я застыл, борясь с осознанием, которое пришло гораздо позже, чем следовало.

— Дело было не в тебе, — ответил я, пытаясь думать хоть о чем-то другом. — Речь шла о том парне, которого Марен знает по Колумбийскому университету и, который продолжал приставать к тебе.

Кит провела языком по мороженому. Струйка сока потекла по ее подбородку, и я подумал, что мои колени сейчас подкосятся.

— Какое это имеет значение? — спросила она. Она поймала пальцем стекающую каплю и облизала палец. А потом снова мороженое.

Это гребаное мороженое.

— Потому что он на пять лет старше тебя.

— Но почему это имеет значение, Миллер? — спросила она.

И тогда до меня, наконец, дошло. Я провел все чертово лето с Марен, потому что хотел ее семнадцатилетнюю сестру. Отчаянно. Это имело значение, потому что я чертовски ревновал и не мог признаться в этом даже самому себе. Причина, по которой я не рвал отношения с Марен, хотя знал, что они не делают меня счастливым, заключалась не в том, что между нами что-то было.

А в том, что она была единственным способом оставаться рядом с Кит.

И с кем бы я ни был с тех пор, она все равно была той, кого я хотел.

Последние две недели были адом, худшими в моей гребаной жизни. Единственное, что помогает мне держаться, — это сообщение от отца Кит — она одумается. Она так же несчастна, как и ты.

Но это было две недели назад, за это время разразилась снежная буря, за которой последовал теплый весенний день, и мне казалось, будто времена года меняются, весь мир движется вперед, а я остаюсь на том же чертовом месте, что и десять лет назад.

Умираю по девушке, которая не могла быть моей. И до сих пор не может.

Я выхожу из своего офиса в сумерках. В воздухе витает весна, и Нью-Йорк вышел на улицы, чтобы отпраздновать это событие. Я хочу быть здесь с ней, идти рука об руку. Я хочу планировать нашу ночь, наши выходные, наше лето, всю нашу гребаную жизнь.

Но она все еще беспокоится о своей сестре и оплакивает того, кого потеряла много лет назад. Я не могу требовать, чтобы она прекратила. Потребуется время, если она вообще придет в себя.

Я люблю ее достаточно, чтобы ждать. Я люблю ее так сильно, что сижу здесь, как придурок, надеясь, что она одумается, и мирюсь с тем, что часть ее все еще принадлежит кому-то другому.

Но это очень хреново — любить ее так сильно, так искренне, когда она не может любить меня так же.

Звонит моя сестра. Она уже очень долгое время является моим советчиком во всех вопросах, связанных с Кит и Марен.

— Привет, — говорю я.

— Ты хандришь, — отвечает она. — Гуляешь и хандришь. Я слышу это по твоему голосу.

— Я понимаю, что это противоречит здравому смыслу, но то, что ты говоришь мне о моем плохом настроении, на самом деле не сильно его улучшает.

— Приходи, — говорит она. — Я приготовлю тебе ужин.

— Не обижайся, Ро, но это тоже вряд ли улучшит мое настроение.

Она смеется.

— Господи, да ты просто засранец, когда хандришь. Я и забыла. Я закажу что-нибудь.

— Думаю, сегодня мне нужно побыть одному, — говорю я, — но я благодарен тебе за заботу.

Мы завершаем разговор, и не проходит и двух секунд, как телефон жужжит. Это означает, что Роуэн сказала моей маме или Лейле, что я расстроен, и они будут доставать меня до конца этого гребаного вечера.

Тяжело вздохнув, я снова достаю телефон. Клянусь Богом, я бы просто выключил его, если бы не надеялся получить весточку от…

Кит. Это Кит прислала сообщение.

Кит: Привет, ты где-то поблизости? Мы можем поговорить?

Не похоже, что она хочет сообщить, что передумала. Это похоже на сообщение, которое отправляют перед тем, как объяснить, насколько окончательно твое решение.

Я хочу проигнорировать его, просто оттянуть неизбежное, но поскольку я люблю Кит Фишер, поскольку я хочу быть тем единственным мужчиной, который никогда не оставит ее в сомнениях, или напуганной, или терзаемый страхом, я пишу ей ответ.

Я: Я почти дома. Хочешь, я позвоню?

Кит: Я приеду, если ты не против.

Я начинаю набирать шутливое сообщение о том, что можно попрощаться и по смс, но это слишком больно. Я не могу заставить себя сделать это.

Я: Конечно.

Я уже у своего дома. Я поднимаюсь наверх, быстро принимаю душ и переодеваюсь в спортивные штаны. Я подумываю о том, чтобы позволить ей увидеть все признаки моего опустошения: коробки из-под пиццы, которые я не выбросил, бутылку виски, которую я выпил сам, одежду, которую я бросил на пол, потому что мне было на все наплевать. Но я не собираюсь заставлять ее чувствовать себя виноватой. Она достаточно натерпелась от всех остальных.

Я как раз запихиваю последнюю одежду в шкаф, когда звонит швейцар и спрашивает, может ли она подняться. Я говорю ему, что все в порядке, и через две минуты она стучит в дверь. Все время в душе я провел, пытаясь найти скрытый смысл в ее сообщении, и, открывая замок, я пытаюсь понять что-то по ее стуку. Это было неохотно? Она нервничает? Она просто пришла забрать что-то, что забыла у меня? Это был стук женщины, готовой нанести последний удар? В принципе, она уже это сделала, так что повторять это еще раз нет необходимости.

Я открываю дверь, и она предстает передо мной во всей своей красе — бежевое обтягивающее платье и пальто в тон. Ярко-красные туфли на каблуках, ярко-красные губы. Великолепные волосы рассыпаются по плечам. Робкая, нервная улыбка.

От этой нервной улыбки у меня замирает сердце. Это улыбка женщины, сообщающей плохие новости.

Я делаю шаг в сторону, и она проходит мимо меня. Еще две недели назад она бы уткнулась лицом мне в грудь, как только увидела меня, но не теперь. Она заходит на кухню, потом поворачивается, словно собираясь с духом, я не могу больше ждать последнего удара.

Я провожу рукой по волосам.

— Кит, просто…

— Я поговорила с папой, — говорит она в то же время.

— Говори, — говорим мы одновременно.

Ее глаза наполняются слезами, а у меня в голове гудит, пока я жду.

— Мой папа сказал мне, что ты уехал из Хэмптона из-за меня, — шепчет она.

Мой смех — это в равной степени удивление и страдание. Так вот зачем она здесь? Чтобы раскопать дерьмо десятилетней давности?

— Я полагал, что ты знаешь.

Она качает головой.

— Как я могла знать?

Мне требуется все мое самообладание, чтобы не притянуть ее к себе.

— Как ты могла не знать? Я был в двух секундах от того, чтобы наброситься на тебя, когда сбежал из кухни в тот день. Это был самый сексуально насыщенный момент в моей жизни до нашего второго момента на кухне.

Она смаргивает слезы.

— Ты ушел, потому что защищал меня.

Я пожимаю плечами.

— А что я должен был делать? Тебе было семнадцать. Пятилетняя разница в возрасте на том этапе нашей жизни — это было слишком. Ты еще училась в школе, ради всего святого.

Она вытирает глаза.

— Я не собираюсь спорить с тобой по этому поводу. Но я просто никогда не понимала, насколько это устоявшаяся модель поведения.

— Модель поведения?

— Ты отказываешься от всего ради меня, — шепчет она, прислонившись к стойке за ее спиной. — Ты прикрываешь мою спину, когда никто другой этого не делает.

Я не могу выносить разлуку с ней. Не могу, даже если она снова собирается меня бросить. Я сокращаю расстояние, кладу руку ей на бедро и прижимаюсь губами к ее макушке.

— Я знаю, что ты не можешь причинить боль Марен. Я знаю, что ты все еще переживаешь из-за Роба. Но как бы долго это ни продолжалось, и кто бы еще ни появился в твоей жизни, я всегда буду за твоей спиной.

— Я развеяла пепел.

Я отступаю назад, ошеломленный.

— Что?

— В Центральном парке. Однажды у нас с Робом было там свидание. И дело было не в том, что я все еще люблю Роба. Я просто цеплялась за то время, когда была счастлива. Мне не нужно цепляться. Ты делаешь меня счастливой. Ты делаешь меня счастливее, чем кто-либо другой.

Моя рука крепко сжимает ее бедро.

— Но Марен…

— Я рассказала ей, — говорит она. — Это было не идеально, но мы справились.

Я пристально смотрю на нее. Я был так уверен, что она пришла сюда, чтобы нанести последний смертельный удар, и я все еще жду, когда она сделает это.

— Но? — спрашиваю я. — Я все еще чувствую «но».

Она тяжело вздыхает.

— Но мне нужно знать о резинке для волос. То есть, я знаю, что раньше ты встречался с кем-то в Германии, и это нормально, но… все кончено? Я слышала, что это не так.

Я моргаю.

— Что? Ты имеешь в виду Татьяну? Это закончилось на каникулах, и даже тогда это не имело большого значения.

— Но ты летал в Германию, и ее резинка для волос лежала прямо там…

Я ощутил ее колебания, неуверенность. Она сомневалась не в том, чего хочет. Она не была уверена в том, чего хочу я.

— Подожди, — говорю я. Я иду к тумбочке и достаю деревянную шкатулку, которую купил в Танзании, а затем возвращаюсь на кухню, чтобы отдать ей. — Я летал в Германию, потому что у меня там была встреча. Я не виделся с ней. А резинка для волос? — Я вкладываю шкатулку в ее руки. — Она твоя.

— Моя? Но я никогда не была здесь раньше.

— Открой ее, Кит, — мягко говорю я, и она делает это.

Внутри она находит резинку для волос, которую я снял с ее головы в тот день, когда мыл ей волосы, и носил на запястье до конца восхождения. Рядом с ним — предсказание, которое она подарила мне в китайском ресторане, и ожерелье из ракушек, которое она сделала мне на рифе «Морская звезда», и ее посадочный талон с рейса домой.

Все эти бессмысленные мелочи, за которые я держался только потому, что пытался сохранить хоть крошечную частичку ее, если не мог получить все.

Ее глаза наполняются слезами.

— Я волновалась, что ты уже забыл обо мне.

Мои ладони обнимают ее лицо.

— Я любил тебя десять лет. Неужели ты думаешь, что я не подождал бы еще две недели?

Я целую ее. Ее мягкие губы приоткрываются, а язык на вкус как мята. Я просовываю руку под ее пальто, чтобы крепче обхватить ее бедра, но она сопротивляется.

— Миллер, просто чтобы ты знал, я почти уверена, что хочу вернуться в медицинскую школу. Я не знаю, где буду жить следующие несколько лет, и…

Я поднимаю ее и сажаю на стойку — мое любимое место для нее.

— Я хочу состариться с тобой, Кит Фишер, — говорю я ей. — И я буду следовать за тобой столько, сколько ты мне позволишь.

Она прикусывает нижнюю губу.

— Ты ужасно решителен для парня, о страхе которого перед обязательствами ходят легенды.

— Я никогда не боялся обязательств. Я просто не хотел связывать себя обязательствами ни с кем, кроме тебя, — отвечаю я. — Теперь мне просто нужно собрать наши семьи и прессу для большого, публичного предложения.

Она усмехается.

— Мы начали официально встречаться всего тридцать секунд назад.

Я задираю ее юбку настолько, что могу раздвинуть ее ноги и встать между ними.

— Я когда-нибудь говорил тебе, что мой дедушка построил библиотеку, чтобы устроить меня в школу? Когда Весты что-то делают, мы не останавливаемся на полпути.

Она смеется и прижимается ко мне губами.

— Спасибо, что наконец-то признал это.