Однажды на реалити-шоу (СИ)

29

После выпитой бутылки вина и комфортного молчания, мы лежим на кровати. Свет ночника мягко касается стен, за окном мирно засыпает озеро, воздух вокруг дышит тишиной. Мое тело, вымотанное всплеском эмоций, окончательно обмякло и теперь напоминает спущенный воздушный шар, который хорошенько прополоскали изнутри. Чистота и опустошение — то, что я чувствую. А еще умиротворение — такое, какого не испытывала никогда.

Артём лежит совсем рядом. Его дыхание, ровное и размеренное — часть атмосферы этого вечера, как блики луны на водной глади и доносящееся кваканье лягушек.

— Я почему-то представил тебя ребенком, — его голос звучит очень тихо, словно он, как и я, не хочет разрушать уют, окружающий нас.

Я поворачиваю голову, встречаясь с его мерцающим взглядом.

— Почему это вдруг?

— Не знаю… — Артем делает паузу, будто подбирает слова. — Мне кажется ты была не по годам самостоятельной и очень прямолинейной.

— Хочешь сказать, что я еще с детства тыкала каждого уровнем своего айкью? — беззвучно смеюсь я, перекатываясь на бок, чтобы лучше видеть его лицо. — Но вообще, да, так и было. Я была супер серьезной, и не терпела, когда ко мне относились как к ребенку.

Артем улыбается, чудесным образом переводя вечер в режим легкости.

— А ты? Каким ты был ребёнком?

— Шило в заднице. Представь себе пацана, который на каждую сказанную ему фразу спрашивает «почему?». Этим я всех изводил. А ещё вечно откуда-нибудь падал. Первый шрам у меня появился еще до того, как мне исполнился год. Про ожог я уже рассказывал.

— Типичный мальчишка, — заключаю я.

— Типичный, с уклоном в разрушения, — посмеивается Артем. — Родители страшно злились. Мама говорила, что я либо стану выдающимся спортсменом, либо сяду в тюрьму. Третьего варианта она не видела, так что повела меня в футбольную школу.

— Твоя мама случайно не родственница Нострадамуса? Первый вариант действительно выстрелил.

— А ты? — Он поворачивает голову. — Как ты пришла в спорт?

— Меня никто никуда не приводил, — говорю я, ловя себя на мысли, что впервые за минувшие пять с половиной лет, могу говорить о лыжах без болезненного дрожания в груди. — Я увидела прыжки с трамплина по телевизору, и не могла оторваться. В этот же день потребовала у папы разузнать, где я смогу тренироваться, и через неделю состояла в лыжной секции.

— Сколько тебе тогда было? Семь?

— Ага.

— Пока я в этом возрасте я летал на пиздюлях от деда, ты строила всю свою семью.

— Каждому по способностям, — иронизирую я, дабы держать Артема в тонусе. — Дома меня называли «ее капризное величество».

— А теперь ты крысиная королева, — Артем ухмыляется. — Вот она, сила монархической крови.

Несколько секунд мы просто молчим, но это молчание не напрягает. Оно как флисовый плед — уютное и согревающее.

— А у тебя были какие-нибудь дурацкие привычки?

— Конечно, — Артем кивает. — На тренировках я регулярно создавал голевую ситуацию возле собственных ворот.

Я непонимающе хмурюсь.

— Зачем?

— Чтобы потом героически спасти команду, конечно.

— Придурок, — я громко смеюсь, окончательно выходя из недавнего транса. — Надеюсь, тренер как следует давал тебе за это по шее.

— Так и было. Однажды он почти отпиздил меня в раздевалке, пока никто не видел. Тогда я понял, что в командной игре не место для амбиций одного. А ты? Какие у тебя были заморочки?

— Я, как ты мог заметить, довольно страненнькая. — Я перекатываюсь на спину, уставившись в потолок. — В пять лет я решила, что хочу есть только зеленое. Зеленый горошек, зеленый яблоки, авокадо. Бедные мама и папа не знали, что быть, чтобы их дочь не окочурилась с голоду.

— А как быть с питьем? — Артем смотрит с любопытством. — Вода же прозрачная.

— Мои находчивые родственники капали в нее хлорофилл. Шах и мат.

— Действительно находчивые. Если бы я такое заявил, мне бы просто вломили по шее. Сейчас, я так понимаю, проблема снята?

— Конечно. Но появилась другая: меня тошнит при слове «шпинат».

— Даже меня от него тошнит, хотя я никогда не фанател от зеленого.

Взгляд Артема задерживается на моей щеке, заставляя меня невольно затаить дыхание.

— Ты улыбаешься по-другому, — его голос понижается до шепота, рука находит мою.

Внутри горячо екает. Я не пытаюсь отодвинуться, не пытаюсь убрать ладонь, хотя первый привычный импульс — именно такой.

— Тебе бывает страшно?

— Бывает иногда, — признаюсь я шепотом.

— Почему?

— То, что становится для меня важным, может слишком быстро закончится.

— Риск есть всегда. Но это не повод не жить.

Лицо Артема становится ближе, время замедляется. Сердце гулко стучит, но не от страха, а от предвкушения.

Его губы касаются моих, мягко, приглашающе.

Поцелуй, теплый и бережный — следующий идеальный паззл в картину этого волшебного вечера. Я закрываю глаза, позволяя этому моменту заполнить меня целиком.

— Скажи, когда захочешь остановиться, ладно? — хриплый шепот Артема щекочет мой подбородок.

Обняв его шею руками, я киваю, хотя уже знаю, что останавливаться не захочу.