Пообещай мне это

Глава десятая

Каллум

Обязательно было класть свою чёртову руку ей на спину?

От увиденного перед глазами встала алая пелена. Всё, что я вижу, — это рука моего друга, ложащаяся на поясницу Лео, направляющая её так же, как когда-то делал я. Я почти ощущаю тепло её тела под своими пальцами — или, может, это просто ярость сжигает меня изнутри. Я пытаюсь применить всё, чему учил меня дед: вдох через нос, выдох через рот. Считать в обратном порядке от ста. Представлять, как мои конечности наполняются тёплым золотым светом, который постепенно разливается по всему телу, пока я не становлюсь переполнен им до краёв.

Ладно, последний метод вообще-то предназначен, чтобы заснуть, но сойдёт и сейчас.

Это же просто Подж, напоминаю себе. Он не пытается трахнуть твою бывшую девушку.

Боже, неужели я действительно теперь так о ней думаю? Как о дереве, на котором пометил территорию. Прошло двенадцать лет, ради всего святого. Надо взять себя в руки.

Я бросаю на стол горсть евро и поднимаюсь, оставляя за собой недопитое пиво и, надеюсь, эту вспышку безумия, которая на меня накинулась. Дермот смотрит на меня с подозрением, складки на лбу будто прорезаны ножом. Измотанный и опустошённый, я лишь киваю ему и выхожу.

Шум голосов, наполнявший бар, стихает, как только я оказываюсь на тротуаре. Словно я заткнул уши ватой — мир становится одновременно приглушённым и болезненно чётким. Нужно несколько секунд, чтобы найти равновесие. В висках нарастает головная боль, я тру челюсть, двигая её из стороны в сторону, будто после удара, пытаясь ослабить напряжение.

Без толку. Небо, как по расписанию, раскрывается, проливая на мостовую дождь. А значит, и на меня. Я закидываю голову, как Лео в тот день, когда она появилась на моём пороге — только если тогда она ловила солнечные лучи, то я сейчас пытаюсь впитать холодную влагу кожей.

Зачем я всё это себе устраиваю? Это просто женщина, которую, если честно, я уже совсем не знаю. Мы оба прожили целые жизни за то время, что были врозь. Позволять её присутствию так выводить меня из себя — нелепо.

В тот момент, когда Кэтрин вышла за дверь, я поклялся больше не тратить время на легкомысленных женщин. Ниам — мой мир, и она заслуживает моего полного внимания. Ей уж точно не нужно видеть, как отец снова и снова повторяет одну и ту же ошибку, заставляя думать, что именно так и выглядят отношения.

Внутри меня всё ещё осталось немного решимости, хоть приходится искать её на ощупь. Я натягиваю её на себя, как чужое пальто — сидит плохо, но греет.

Я справлюсь. Я смогу игнорировать Леону Грейнджер, пока она остаётся по эту сторону Атлантики.

— Папа, а что значит реакция как у коровы?

Я замираю, оставив расчёску в спутанных влажных кудрях Ниам. Она зачерпывает ложку каши, не отрывая взгляда от своего любимого мультфильма, пока я тщетно пытаюсь заплести ей косу. Теперь к списку сегодняшних неудач добавилось и непонимание её вопроса.

— Можешь привести пример?

— Вчера я уронила бутылку с чистящим средством со стола, и Леона успела поймать её до того, как она упала на пол. Она сказала, что у неё “реакция как у коровы”, и поэтому она поймала её так быстро.

Я плотно сжимаю губы, чтобы не рассмеяться, хотя головная боль после вчерашнего уже подступает снова.

— Думаю, она сказала реакция как у кошки, — поправляю я. — Как у соседских котов, которые заходят в сад к бабушке. Даже если ты их напугаешь и они падают со стены, всё равно приземляются на лапы. Это значит, что у них хорошее равновесие.

— Я никогда не пугала котов, — говорит она, нахмурившись. — А ты пугал?

Я бы соврал, если бы сказал, что никогда не гнал их, рыча и размахивая руками. Не фанат я этих мин, которые нахожу в саду, чаще всего в своих лучших туфлях. Но как бы я их ни пугал, мамины подачки из кухни всё равно возвращают котов за добавкой.

Вместо того чтобы лгать Ниам, я делаю то, что родители умеют лучше всего — ухожу от ответа: — А как ты думаешь, что значит “реакция как у коровы”?

Она задумывается, глядя вперёд. Её ножки болтаются в воздухе между сиденьем стула и полом, отбивая ритм её размышлений.

Я почти заканчиваю, и на этот раз, кажется, у меня выходит самая ровная коса за всю историю, когда Ниам внезапно снова поворачивается ко мне, вырывая прядь из пальцев, и выдает басом:

— Муууу!

На моих глазах коса расплетается за считанные секунды. Я упираю руки в бока и изображаю обиду: — Ну зачем же ты так? Я только закончил!

Ниам пожимает плечами и хитро улыбается. — Реакция как у коровы.

Я не выдерживаю и смеюсь, любая тень раздражения тут же исчезает. Вот о чём никто не предупреждает, когда говорят о родительстве. Все обсуждают бессонные ночи, болезни и бесконечные вопросы, когда ребёнок наконец заговорит. Но никто не говорит, насколько смешными бывают дети.

Ну, по крайней мере, мой ребёнок. Не знаю, как там остальные бедолаги, у которых нет своего личного комика. Грудь наполняется гордостью, и я обнимаю Ниам, прижимая к себе так крепко, как только могу, не задушив.

— Люблю тебя вот настолько сильно.

Она отвечает, выдыхая слова сквозь мои руки: — И я тебя. Вот. Настолько. Сильно.

Когда эмоции немного отпускают, я отхожу и оцениваю масштабы разрушений.

— Плохие новости, милая. Придётся начинать заново.

Но вместо того, чтобы расстроиться, она оживляется: — У Леоны вчера было две косички. Ты можешь сделать мне две косички, папа? Чтобы я была как она?

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки чуть сильнее, чем стоило бы, и чувствую металлический привкус крови. Два упоминания Леоны за одно утро. Кажется, Неруда был прав: любовь коротка, а забвение долгое.

— Эм… Я не очень-то умею делать две косички, солнышко.

— Можешь посмотреть видео, как раньше! — невозмутимо предлагает она, зачерпывая новую ложку каши. Её совершенно не волнует перспектива провести полчаса, пока я смотрю, как какая-то женщина плетёт манекену косу.

Всё ради того, чтобы моя дочь выглядела как Леона. Настоящие мучения.

Когда Ниам замечает, что я не спешу искать видео, она оборачивается, выпячивая нижнюю губу: — Пожалуйста, папа.

Чёрт. Этому невозможно сказать «нет».

— Ладно, — вздыхаю я, доставая телефон и включая самое понятное видео, замедлив его до минимума. Ниам фыркает, довольная победой — как будто она когда-то проигрывала.

— Леона вообще много смешного говорит, — сообщает она, болтая ногами, пока я пытаюсь удержать её гладкие, шелковистые пряди. — Она называет мусорку помойкой. — Она хохочет, пробуя американский акцент.

Я улыбаюсь, сам того не замечая. Любопытство подкрадывается, и прежде чем я успеваю его сдержать, я спрашиваю:

— А ты часто её видишь?

Я не знаю, что именно ожидаю услышать, ведь я же ясно дал понять, чтобы она держалась подальше от моей дочери.

Ниам наклоняет голову набок — теперь косы точно будут неровными.

— Не очень часто. Она приходит вниз убирать после завтрака, когда всё уже съедено. Бабушка говорит, что она спит очень долго. Иногда мы обедаем все вместе. Она хорошая, папа, — напевает Ниам тихонько, обдумывая каждое слово. Я никогда не встречал более вдумчивого почти-пятилетнего ребёнка. — Обидно, что ты её так сильно ненавидишь.

Устами младенца… Стыд мгновенно заливает мне щёки, и дело тут вовсе не в том, что косы получились катастрофически кривыми.

— Я не ненавижу её, — шепчу я, скорее себе, чем Ниам.

— Тогда почему твой голос становится злым и страшным, когда ты с ней говоришь?

— Потому что, солнышко… — Я запинаюсь, не находя нужных слов. Как объяснить такое ребёнку? И что ещё хуже — если мою обиду невозможно оправдать даже перед ребёнком, то какое я имею право продолжать её держать?

В горле тысячи крошечных иголок. Не в первый раз на меня накатывает чувство, что я один несу этот груз — объяснять дочери все сложности мира. И где-то глубоко внутри я ловлю себя на том, что хочу, чтобы рядом была мама — не обязательно Кэтрин, просто добрая, безликая мать, которая помогла бы объяснить, что в жизни бывают боли. Иногда их причиняют другие люди — нарочно или случайно.

— Лео… Леона и я давно были знакомы, — начинаю я наконец, — и есть кое-что из тех времён, что делает папе грустно, когда он вспоминает. — Я завязываю косички двумя крошечными резинками и молюсь, чтобы она не видела результат и не дала ему оценку. Затем целую её макушку — обязательный финальный штрих. — Но ты права, я не должен быть злым. Постараюсь вести себя лучше.

Она поднимает мизинец, как видела в одном из детских фильмов, которые заставляет меня крутить по кругу сутками, и ждёт, пока я не коснусь его своим.

— Даёшь мизинечное обещание?

Ну, значит, слова она запомнила неправильно. Но это слишком мило, чтобы исправлять

— Мизинечное обещание, — говорю я, слегка тряхнув её мизинец, закрепляя сделку. — А теперь давай выйдем на солнышко, пока не поздно. Кажется, вечером будет буря.