Пообещай мне это

Глава двадцать восьмая

Каллум

Даже при тусклом свете в комнате я вижу, как с её лица сходит краска. Внезапно она становится того же белого оттенка, что и смятые простыни под ней. На фоне этой бледности растяжки вокруг её пупка кажутся ещё светлее. Почти серебристыми.

Сперва её реакция была мне непонятна. Растяжки — не повод для стыда, и, чёрт возьми, кто из живых людей не имеет хотя бы одной-двух — от набора веса, наращивания мышц или просто от того, что за одно подростковое лето вытянулся на пару сантиметров? К тому же та Лео, которую я знал и любил, никогда не стеснялась несовершенств своего тела. По крайней мере, не со мной.

Но её застывшее тело, та одинокая слеза, бегущая по лицу. После второго, потом третьего взгляда, узнавание обожгло мне затылок, как клеймо. Я бы узнал эти следы где угодно. Всего пять лет назад я наблюдал с восхищением, как живот Кэтрин растягивался, чтобы дать место Ниам, и восхвалял её, даже когда она ненавидела отметины, оставленные этими переменами на коже.

Мозаика медленно складывается. Грусть в её глазах на рынке в тот день. Сдержанный тон, которым она подсказывала той гостье, как справляться с токсикозом. Её страх, что она всех подведёт.

Боль прокатывается по мне, выворачивая желудок так, что я почти уверен — меня стошнит. Все эмоции, которые я пережил в тот день, когда Кэтрин ушла, каждая слеза, которую я стирал с лица нашей дочери, пока она оплакивала отсутствие, которого не понимала, всплывают на поверхность впервые за годы. Я так старательно гнал прочь злость, печаль, бессилие перед этим — и за считанные секунды вся эта работа разрушена.

Потому что вот Лео, обнажённая подо мной, и между нами словно кирпичная стена — доказательство той единственной вещи, которую я не могу простить.

— Как ты могла оставить своего ребёнка? — выдавливаю я. Хотел бы звучать твёрже, но мой голос будто прошёл через тёрку. Её губы раскрываются, в глазах вспыхивает защита, и я обрываю её. — Только не отрицай, Леона. Пожалуйста, не лги мне. Не снова.

Слова попали в цель. Отлично.

Она рывком пытается выбраться из-под меня. Я не удерживаю. У меня просто нет сил. Она срывается с кровати, хватается за разбросанную одежду, натягивает её на себя, стоя ко мне спиной. Словно я когда-либо смогу забыть то, что видел на другой стороне её тела.

Мои ладони горят от прикосновений к ней. Горло обуглено изнутри. Ярость бурлит в крови, и мне стоит чудовищных усилий удержать её. Хотя бы отдалённо быть похожим на того мужчину, которым дед верил, что я стану.

Она бросила ребёнка. Самый чудовищный, эгоистичный, нарциссический поступок…

Слово сжимает сердце железным кулаком. Эгоистка. Именно так она сама называла себя — а я не верил. Не хотел верить. И теперь я раздавлен под грузом открывшейся правды, захлёбываюсь в своих же мыслях так быстро, что, возможно, пропустил бы её уход из комнаты, если бы не хлопок двери.

Звук выбивает меня из транса. Я бросаюсь за ней, даже не пытаясь найти рубашку. Она уже на середине коридора, когда я хватаю её за бицепс и разворачиваю к себе. Её лицо осунулось — полная противоположность тому, как она выглядела минуту назад, раскинувшись подо мной.

Меня сейчас вырвет. Я почти уверен.

Её подбородок дерзко взброшен, хоть и дрожит.

— Отвези меня домой, Каллум.

— Лео, почему? Почему ты это сделала? — колени подгибаются, грозя уронить меня, но я упираюсь рукой в стену. Рамки с фото моей дочери дрожат. Лео вздрагивает. Я отступаю, отпуская её, цепляясь за остатки самообладания, хотя земля под ногами рушится. — Ты знала. Я говорил, что сделала Кэтрин — со мной и с Ниам. Ты видела, какая боль осталась. Как ты могла сидеть с нами каждый день, зная, что у тебя есть ребёнок, переживший то же?

В памяти всплывает, как мама попросила её подержать Ниам в ту ночь, когда бушевала буря. Как она отдёрнула руки — как и сейчас. Там была вина, даже тогда, а я проклинаю себя за то, что не захотел её увидеть.

— Я не бросала своего ребёнка, — выплёвывает она, скрещивая руки на груди. Амулет болтается между ключиц, блеснув в тусклом коридорном свете. — Не кричи на меня за то, о чём ты ничего не знаешь.

— Я не кричу! — но звук моих слов отражается гулом. Я втягиваю резкий вдох, отчаянно пытаясь взять себя в руки. Я не знаю, что сказать, чтобы она поняла, поэтому выбираю простую правду. — Сейчас моя голова в худшем из возможных мест, Лео, и я не знаю, как дышать. Я только-только опустил стены, и теперь снова всё рушится.

Она судорожно втягивает воздух, и я вижу слёзы на её щеках. Два коротких шага назад — и между нами появляется расстояние, которое душит. Я в смятении — я одновременно хочу обнять её и затащить обратно в Дублин, посадить на самолёт. Я хочу ошибаться. И до смерти боюсь, что прав.

— Скажи хоть что-нибудь, чёрт возьми.

В её глазах вспыхивает огонь — и это почти облегчение по сравнению с той мёртвой тишиной, что была до него. Плечи расправляются, руки опускаются. Она делает шаг вперёд и тычет пальцем мне в грудь — я вижу, как сильно ей хочется, чтобы этот палец мог пронзить меня.

— Она умерла, Каллум. У меня был ребёнок, и он умер. А теперь отвези. Меня. Домой.

Сказав это, она разворачивается и уходит по коридору. Входная дверь распахивается и со стуком захлопывается, и издалека, я слышу, как хлопает дверца моей машины. Стены в этом коттедже такие тонкие, что я клянусь — её горе и ярость до сих пор обрушиваются на меня даже с улицы.

Хорошо. Я это заслужил. Заслужил плеть куда жестче её злости — я бы сам вложил ей кнут в руку и встал на колени, чтобы принять наказание.

Мёртв. У неё был ребёнок, и эта девочка умерла.

Стыд давит мне на плечи, и я всё же осмеливаюсь поднять взгляд на одну из фотографий Ниам, висящих на стене. Она сидит в детском стульчике, празднует первый день рождения — крошечная, хрупкая. Я помню тот страх, что сжимал моё сердце каждую ночь, пока она спала, — что она может не сделать следующий вдох. Я лежал рядом с её кроваткой и смотрел на неё, чтобы унять свои худшие страхи.

Лео пережила эти страхи. Самый страшный кошмар родителя. И я только что швырнул это ей в лицо.

Я никогда не испытывал ничего подобного. Хочется содрать кожу с костей, с мышц, с сухожилий. Я задыхаюсь от собственного раскаяния. Земля могла бы разверзнуться и поглотить меня целиком — и даже это не стало бы достаточным наказанием.

Спотыкаясь иду по коридору, сворачиваю к выходу и хватаю куртку с вешалки в прихожей. Застёгиваюсь на голый торс, и меня снова едва не выворачивает, когда я вижу силуэт Лео в машине.

Как я вообще могу исправить то, что только что сломал?

Ответ прост: я этого не заслуживаю.

Когда я открываю дверь водителя, чтобы сесть за руль, она отклоняется от меня, и это словно вываливает на мою голову очередную порцию раскалённого угля.

— Лео, я…

— Домой.

Она даже не смотрит на меня.

Мы едем в тишине. Но не в той, что утешает. В той, что душит. Воздух густеет, как патока, и заполняет мои лёгкие вместо кислорода. Я перебираю в голове слова, чтобы исправить неисправимое, и не нахожу.

Когда наконец мы останавливаемся перед пансионом, его фасад, оплетённый плющом, освещён лишь газовым фонарём у входа, Лео тянется к двери. Она уже повернулась к выходу, когда я кладу руку ей на колено.

Её лицо поворачивается в мою сторону, но глаза она не поднимает. Ресницы лежат на щеках, как траурная печать. Уголок её губ дрожит, и мне стоит невероятных усилий не коснуться их большим пальцем, не попытаться унять дрожь.

— Мне так жаль, Лео. — Эти слова невероятно малы для тяжести содеянного, но иных у меня нет. — Ты не заслужила этого. Я не имел права…

— Это не твоя вина, — шепчет она. Это последнее, что я ожидал от неё услышать, и мне приходится усилием воли не дать челюсти отвиснуть. Наконец её взгляд поднимается к моему, и я клянусь, мог бы утонуть в той скорби, что наполняет её глаза. — Как ты мог знать? Я ведь так и не сказала тебе.

После этого она уходит, обогнув пожилую пару, выходящую из пансиона, прежде чем я успеваю выбраться из машины. Они переводят любопытные взгляды с её спины на меня. Я игнорирую их. Я почти уверен, что сейчас меня вырвет прямо на тротуар, но я заставляю себя шагать — лишь бы догнать её, извиниться ещё раз, снять с неё вину, которую она зря взвалила на себя.

Когда коридор распахивается передо мной, её уже нет. Её шаги грохочут по дальней лестнице, но я застываю на месте. Мама опирается бедром на импровизированную стойку администратора, сложив руки на груди, изучая меня.

— Объяснишь? — спрашивает она, вскинув бровь.

— Думаю, я только что всё разрушил, — выдыхаю я, падая в объятия матери.

Если бы я сказал Даррену, что моя полная бесполезность в работе на этой неделе связана с той самой девушкой, из-за которой я чуть не вылетел с неоплачиваемой стажировки много лет назад, он, наверное, пригрозил бы меня кастрировать.

Каждое утро я подключаюсь к нашим онлайн-встречам с неизменной «прической после сна» и почти каждый день ухожу раньше. Отчёты, за которые я отвечаю, попадают в его почту на день позже срока, а вдобавок я избегаю его звонков. Я — развалина, и скрыть это невозможно, поэтому выбираю путь уклонения.

— Что ты сегодня принёс для Леоны? — щебечет Ниам, глядя на небольшой подарочный пакет, болтающийся в моей сжатой руке.

Солнце стоит высоко, палит в плечи, пока я держу дверь открытой, впуская её в пансион. Почти полдень, большинство постояльцев уже разъехались по экскурсиям или выехали дальше в путешествие. Я встал слишком поздно, чтобы успеть и привезти Ниам, и попасть на утреннее совещание, поэтому решил, что маме не так уж нужна дополнительная пара рук за завтраком, и позволил дочери наконец выспаться.

— Красивый магнит, — говорю я, потряхивая пакетом. — Думаешь, ей понравится?

Нос Ниам морщится, будто она уловила неприятный запах. — Маго́т⁴? Почему не игрушку? Или цветы? Рапунцель любит цветы!

— Магнит, ты маго́т, — я взъерошиваю её волосы, мягкими волнами спадающие на плечи. На косички сегодня времени не хватило. — И совпадение, кстати, магнит-то в виде цветка.

Она пожимает плечами, а потом срывается с места и бежит по коридору — лёгкие шаги отдаются эхом, пока она несётся в комнату мамы, где её ждёт коллекция мягких игрушек.

Мама возится у камина в гостиной. Я сцепляю руки за спиной — пакет скрыт подальше от нового витка осуждения ещё одной женщины из семьи Уолш.

— Как сегодня дела, мам?

— Опоздал, — отвечает она, игнорируя вопрос. Убирает кочергу в железную подставку у камина и поворачивается ко мне. Клянусь, в её взгляде мелькает насмешливое сочувствие к своему грустному, влюблённому сыну, прежде чем уголки губ опускаются. — Боюсь, всё по-прежнему. Она всё ещё спит, насколько я видела.

В животе неприятно сводит от чувства вины.

Мама кивает, будто довольна моим смущением, и опускается на шезлонг у камина.

— И что ты принёс сегодня нашей девочке?

Несмотря на всё, что между нами произошло, и на ничтожные шансы на примирение, по спине пробегает лёгкий разряд, когда мама называет Леону нашей девочкой. Как будто она — часть странной семьи, что сложилась у нас с мамой, Ниам и Подригом. Как будто её место здесь.

После всего, что она потеряла, я думаю, ей нужно это услышать не меньше, чем мне. А может, даже больше.

Я достаю из пакета небольшой металлический сувенир и поднимаю, чтобы мама могла рассмотреть. Она щурится, словно это поможет сфокусироваться.

— Это мак, — объясняю я, переворачивая его в ладони. — Увидел вчера в магазине и подумал, что ей понравится.

Если быть честным, Ниам просто искала перекус и обнаружила, что дома пусто из-за моего отвратительного отцовства, и мне пришлось идти в магазин пополнять запасы. В очереди на кассе возвышалась башня туристических безделушек, и когда мой взгляд зацепился за ярко-красные лепестки магнита, я сразу подумал о Лео. Не о той, что рядом сейчас, а о двадцатилетней американке, впервые увидевшей в ирландской глубинке цветущее поле маков. На мгновение я снова почувствовал, как от неё исходило электрическое возбуждение. Почувствовал вкус её солёной кожи, когда уложил её на одеяло и поцеловал посреди того поля.

— Не думаю, что она готова, сынок, — мягко говорит мама. — Она не выходит из комнаты, разве что в ванную. Боюсь, колбасные рулеты и безделушки вряд ли помогут справиться с таким горем.

Я морщусь, но киваю. Вслух мои попытки поднять ей настроение действительно звучат жалко.

Краем глаза я замечаю в зеркале собственное отражение — и взгляд сам собой цепляется за него. На вид я измотан: под глазами темнеют синеватые круги, сквозь оправу очков видно, как они врезались в кожу, а на подбородке недельная щетина. Шрам полностью исчез под зарослями неухоженной бороды.

Маятник моих эмоций кружит мне голову. Как так вышло, что всего за месяц я прошёл путь от ненависти к Лео и желания, чтобы она исчезла, до того, что теперь меня сжирает чувство вины за то, что я сам её оттолкнул?

— Что мне делать, мам? — хрипло спросил я. — Как это исправить?

Она цокает языком — не с упрёком, а с печалью. Её губы сжимаются в прямую линию. Глубоко вдыхает через нос, грудь поднимается, потом выдыхает, и будто становится меньше, тоньше.

— Когда она будет готова, вы поговорите, — говорит она, опуская взгляд на сложенные на коленях руки. — Я не обещаю, что всё будет идеально. Такое горе не проходит. И, насколько я вижу, она несёт его в одиночку уже очень, очень давно. Но когда она всё-таки будет готова с тобой поговорить, вспомни, каково это — наброситься на неё, не проявив ни капли сочувствия к тому, что она пережила. Вспомни, каково это — судить слишком строго. Выбирать гнев вместо сострадания. Не повторяй свою ошибку.

Я стою на месте так долго, что ноги, кажется, готовы пустить корни. Мама не поднимает глаз и не объясняет, почему думает, что Лео страдала одна. Ведь её дочь должна была появиться уже после замужества. После того, как я вычеркнул Лео из своей жизни и не хотел слышать о ней ничего. Уж муж-то наверняка был рядом хотя бы сначала.

Гнев вспыхивает во мне, а мысли шепчут: А что, если этот ублюдок и правда дал ей страдать одной?

Будто почувствовав это, мама поднимает глаза, и её взгляд ложится на меня прохладным бальзамом, тушащим пламя злости: Не повторяй свою ошибку.

Коротко кивнув, я выхожу из комнаты и поднимаюсь по лестнице. Ставлю свой жалкий знак примирения перед дверью Лео. Несколько секунд стою, прислушиваясь — тишина. Никакого звука. После долгого колебания разворачиваюсь и ухожу, зная, что этого слишком мало, но всё же надеясь.