Пообещай мне это

Глава тридцать первая

Леона

Хотя я знаю, что он всего в футе от меня, я вижу Каллума словно через калейдоскоп. Одновременно далеко и невероятно близко. Полного цвета и света. Я не могу не задержать взгляд на этом образе ещё на одно мгновение, зная, какой мрак грядёт на горизонте.

Интересно, так ли чувствовал себя врач, в тот момент, когда ему пришлось сообщить мне новости. Смотрел на молодую женщину, прикрытую тонкой простынёй, и видел человека, жизнь которого он собирается разрушить? Потому что сейчас, глядя на Каллума, я вижу только это.

Я похлопываю по креслу справа от себя. — Садись.

Он не садится. Вместо этого опускается на колени прямо в траву. Так он становится ближе. Ближе, чем ему, возможно, захочется быть, когда всё это закончится.

Острый край металлического стебля цветка вонзается в мою ладонь, когда я сжимаю его. Когда я открыла дверь и увидела ещё один подарок Каллума на полу снаружи, мне хотелось выкопать гигантскую яму и спрятаться в ней. Когда я увидела, что внутри, мне хотелось, чтобы эта яма вела прямо в ад.

— Когда я узнала, что ребёнок… умирает… Я прочитала много блогов. Некоторые советовали не давать ей имя. Мол, так будет легче.

Моя нижняя губа дрожит. Мне пришлось сделать три глубоких вдоха, прежде чем продолжить.

— Но я не могла оставить её без имени. Когда я представляла её, я никогда не видела её больной. В моём воображении она была красивой, здоровой и полной света. — Мягкая улыбка тянет уголки моих губ. — Я представляла, как она бегает по тому полю маков⁵, которое мы нашли летом. Смысл имени лишь укрепил мой выбор, потому что я знала, что буду помнить её всю жизнь.

Каллум смотрит на меня, на его лице отражается разрушение. Он кладёт руку на мою, и я наслаждаюсь теплом. Я запоминаю ощущение его грубых мозолистых пальцев на моих костяшках. Раньше я думала, что хотела бы знать, что это последний раз, когда он меня касается, все эти годы назад. Теперь, когда я знаю, что мне предстоит прощание, я понимаю, как хорошо было оставаться в неведении.

— Мне так жаль, что тебе пришлось это пережить, Лео. — Его большой палец скользит по моей коже туда-сюда. — Я не могу даже представить, каково это было.

Часть моего сердца отпадает, словно земля с обрыва.

— Это причина, по которой вы с бывшим развелись? — Жар в его глазах разгоняет туман заботы. Я вижу, как под его кожей идет борьба за контроль. Злость — на Ника, или на вселенную целиком. Но он борется. Он преодолевает. — Он оставил тебя одну?

Он стоит на коленях рядом со мной, вокруг зелёная трава, как его радужки, и прекрасная гостиница, которую я считаю домом, а чуть дальше море. На мгновение мне кажется, что я чувствую запах соли в воздухе.

Я качаю головой.

— Каллум, — простонала я. Хочу, чтобы это звучало смелее, но не получается. Убираю руку из-под его, укладываю её на молочно-белый амулет, что покоится на моём сердце. — Я узнала, что беременна, через три месяца после возвращения из Ирландии.

Это словно из мифов: как он застывает, превращаясь в камень. Нечеловеческое оцепенение охватывает его тело. Единственное, что выдаёт в нём жизнь, — то, как он то сжимает, то разжимает челюсть.

Вместо того чтобы ждать его слов, крика или ухода, я делаю то, зачем пришла. Отдаю ему частички нашей дочери, которые хранила все эти годы. Сажаю её в его сердце и надеюсь, что она там прорастёт.

— Я была в шоке. Учёба забирала всё время, я ужасно скучала по тебе, и вдруг поняла, что месячные не идут. Я списывала всё на стресс, но прошло уже несколько месяцев. Тест сразу показал две полоски. Я сразу записалась в клинику кампуса. Когда уходила, у меня было направление к гинекологу и предположение, что что-то не так.

Я отвожу от него взгляд, потому что не могу продолжать, когда он смотрит на меня, как на чужую. Мир кружится так сильно, что приходится фокусироваться на коленях, чтобы не стошнило.

— Потом всё подтвердилось. У нашей дочери был синдром Трисомии 18. Её сердце, тело, мозг… ничего не развивалось как должно. Она была смертельно больна. — Слёзы наворачиваются на глаза, размывая зрение. Ну и хорошо. Я устала видеть мир без неё. — У меня нет оправданий, Каллум. Я должна была позвонить тебе. Объяснить. Ты бы пришёл, я знаю, что пришёл бы. Но тогда я думала только о том, как спасти свою девочку. Свою девочку. Это было эгоистично, я знаю. Но я просто не могла поверить, что вселенная дала мне её лишь для того, чтобы потом отнять. В моём мире не осталось места ни для чего другого.

— Даже для меня.

Я моргаю, чтобы прогнать слёзы, и наконец вижу его. Очки сняты, он сложил их и сжимает в кулаке — хоть какая-то опора. С открытым лицом он снова кажется двадцатидвухлетним. На миг я думаю, что время повернуло вспять — что мы снова сидим вместе, рыдаем над снимками УЗИ, оплакивая одно и то же, а не разделённые всем, что я утаила от него.

Я мягко качаю головой. — Даже для тебя.

Он кивнул один раз, затем опустил подбородок, глядя на траву между нами. — Когда она умерла?

— Где-то посреди ночи, на неделе, когда я вошла в третий триместр, — Я сглатываю ком в горле. Заставляю себя продолжить. — Вот так просто. Она была — и её не стало. И я не могла понять, почему она не забрала меня с собой. Я родила её седьмого марта.

— За день до твоего дня рождения?

— За день до моего дня рождения. — Мои губы сжимаются в тонкую, влажную от слёз линию. В памяти всплывает образ мамы, спящей на диване под больничным окном, пока рассвет встречал мой двадцать первый день рождения. Я лежала в кровати и молилась, чтобы время повернулось вспять. Чтобы солнце снова опустилось за горизонт, часы пошли обратно, а моя дочь снова была со мной. Это было последнее желание, загаданное мной на день рождения.

— Ей было бы сейчас… одиннадцать? — Он смотрит на свои руки, считая годы. Потом поднимает глаза. — У Ниам была бы старшая сестра.

И вот тогда он ломается. Его лицо сморщивается. Слёзы катятся по щекам и падают в траву. Он опирается на меня — не потому что хочет прикоснуться, а потому что иначе просто не удержится на ногах.

Я замираю, рука зависает над ним — хочу обнять, утешить, но не имею права быть свидетелем того, как он проживает всю боль, которую я несла одна столько лет.

Это слишком. И во всём виновата я.

— Мне так жаль, Каллум, — прошептала я. Это всё, на что хватает моего голоса. — Я пойму, если ты меня возненавидишь. Я сама себя ненавижу.

Его пальцы вонзаются в мой бицепс.

— Почему? — хрипит он. Его взгляд скользит к своей руке, и он резко отпускает.

— Я же говорила, я была эгоисткой. Злилась. — Я вдыхаю жгучий зимний воздух, позволяя ему обжечь лёгкие. — Меня поглотило горе.

Он вскакивает на ноги, нависая надо мной. Его рука судорожно взъерошивает волосы, жилка на лбу пульсирует. От резкого движения я инстинктивно отшатываюсь — и в тот момент задняя дверь гостиницы распахивается, напоминая, что мы не одни в мире.

— Каллум, хватит, — слышу голос Шивон. Она стоит, держась за дверной косяк. За её спиной Подриг подхватывает Ниам и уходит в дом.

— Спокойно, мам, — рычит он. Отходит от меня, но не отводит взгляда. — Я не спрашиваю, почему ты мне не сказала, — добавляет он тише, только для нас двоих.

Я с трудом сглатываю, вытирая лицо рукавом свитера. — А о чём ты спрашиваешь?

— Почему ты себя ненавидишь, Лео?

Мир накреняется, будто готов выбросить меня за край. Я вижу его не таким, какой он есть, а как священника по ту сторону исповедальни. Только он способен видеть меня. И он хочет знать правду.

Ту правду, которую я сама от себя прятала. Потому что на самом деле я не ненавижу себя за эгоизм или глупость; не ненавижу за неправильные решения; не ненавижу даже за то, что не вернулась в Ирландию, что вышла замуж за Ника, что сломала себе сердце, пытаясь вписаться в жизнь, которую получила в утешение, когда потеряла ту, что хотела.

Он стоит, глядя на меня сверху вниз. Неподвижный. Непоколебимый. Бежать некуда, прятаться некуда. Есть только мы двое. Всегда были только мы.

— Моё тело подвело нашу дочь, — говорю я наконец. — Я никогда себе этого не прощу.

Он вздрагивает, словно от удара. На миг мне кажется, что он не ответит вовсе. Но он бросает взгляд на мать, будто молча передаёт ей что-то, потом снова смотрит на меня и кивает.

— Ну, я не ненавижу тебя, Лео, — произносит он тихо. — Я в шоке. Я убит. Но не ненавижу.

Он делает шаг к двери, потом ещё один, не сводя с меня глаз.

— Мне просто… нужно время. Нужно время.

С этими словами он проходит мимо матери и исчезает в гостинице.

И каждый узел, который держал меня целой, распускается.

Шаги Шивон по траве едва пробиваются сквозь гул в ушах. Через мгновение она уже подхватывает меня из кресла, обнимает, поддерживает. Прижимает моё лицо к изгибу своей шеи и начинает медленно покачиваться, словно убаюкивая младенца. Я плачу, пока не перестаю издавать звуки. Плачу, пока горло не срывается от криков.

Даже когда слёзы утихают, она поглаживает мои волосы и мягко успокаивает меня. Мы продолжаем тихо покачиваться, как медленный танец в саду, пока икота не перестаёт трясти моё тело.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — спрашивает она, бережно взяв моё лицо в ладони и заставив посмотреть ей прямо в глаза. Её голос спокоен, но взгляд добр. — Как я могу тебе помочь?

Я крепко прикусываю нижнюю губу. Мой взгляд поднимается к темнеющему небу и пролетающим птицам, и это чувство, которого я не испытывала годами, всплывает к поверхности сердца.

— Я хочу поговорить с мамой.

Шивон кивает и слегка улыбается. — Тогда давай позвоним твоей маме.

— Она будет занята ужином, — бормочу я.

— У них там ещё рано, — говорит она, ведя меня к гостинице, мимо кастрюли с булькающим карри, по лестнице к моей комнате. Открывает дверь, подводит к кровати, берёт мой телефон с тумбочки и кладёт мне на колени. — И кроме того, в любое время она захотела бы, чтобы ты ей позвонила. — Она целует меня в лоб. — Для этого матери и существуют.

— Спасибо, — говорю я, голос дрожит.

— Всегда пожалуйста. — Она идёт к двери, но оборачивается, чтобы ещё раз взглянуть на меня, прежде чем исчезнуть в коридоре. — Ах, и Леона?

— Да?

С мягкой улыбкой и лёгким наклоном головы она вглядывается в моё лицо. — Это требует времени. Но время — всё, что нужно.

Я киваю, потому что больше ничего не могу сделать, и дверь тихо закрывается за ней.