Пообещай мне это

Глава тридцать седьмая

Леона

Впервые за двенадцать лет время не тянется. Оно летит.

Ещё минуту назад у меня были недели, чтобы смириться с мыслью об отъезде, а теперь — этот день уже настал. Тревожная энергия пульсирует внутри, пока я принимаю душ, вытираюсь полотенцем и надеваю плотный шерстяной свитер, который Шивон подарила мне на прощание. Чтобы ты взяла с собой кусочек Ирландии, сказала она. Будто я не оставляю здесь своё сердце.

Я сажусь на край кровати и смотрю в зеркало, прислонённое к стене. Щёки полнее, глаза ярче. Я снова похожа на себя. На ту девушку, какой была до того, как стала этой женщиной.

Наверное, обе части меня могут сосуществовать.

Лёгкий стук в дверь заставляет меня поднять взгляд.

— Входи! — зову я, и в проёме появляются два огромных, зелёных, полных слёз глаза.

— О, Ниам, — я раскидываю руки. — Иди ко мне.

Она бросается через комнату и вжимается в меня с такой силой, что у меня перехватывает дыхание.

— Ты правда должна уезжать?

Её мягкие кудри щекочут мне подбородок, и доносится запах клубничного детского шампуня. У меня нет слов, чтобы её утешить, потому что, прижимая её к себе, я и сама не представляю, как смогу попрощаться.

Каллам входит в комнату и останавливается у стены с цветочным узором, сложив руки на груди и опустив голову. Я знаю, что ему больно не меньше, чем мне, но он старается держаться ради Ниам. Он не хочет, чтобы она унаследовала его страх перед прощаниями. Он хочет написать для неё новую историю — ту, где люди возвращаются. Где они сдерживают обещания.

Два дня назад, когда мы лежали, прижавшись друг к другу в мягком вечернем свете этой комнаты, он всё мне рассказал. Свою надежду и свои страхи — за неё и за себя. Всё, что он делает, чтобы стать тем отцом, которого у него никогда не было.

Это новая сторона его, среди всего того, что я уже думала, будто знаю. Этот мужчина — спокойный, словно высеченный из гранита, наблюдающий за мной и своей дочерью, — одновременно тот, кого я всегда любила, и тот, в кого я влюбляюсь заново, впервые.

И я действительно влюбляюсь. Потому что за каждым страхом есть обратная сторона — и на ней мужчина, который так любит свою дочь, что хочет быть для неё всем. Мужчина, который не видит, что уже и так им является.

Я улыбаюсь ему и прижимаю щеку к макушке нашей девочки, моргая, чтобы не дать слезам пролиться. В тех тихих разговорах я пообещала быть рядом, чтобы каждый день напоминать ему, какой он замечательный отец. Я пообещала помочь ему написать эту новую историю для Ниам — вернувшись домой.

Он прочищает горло, но голос всё равно звучит хрипло от сдержанных эмоций: — Ей нужно уехать, любовь моя. Но она вернётся раньше, чем мы успеем заметить.

— До того, как мне исполнится пять? — бормочет Ниам, уткнувшись мне в грудь.

— Нет, не раньше, чем тебе исполнится пять, — говорю я, отстраняясь и кладя ладони ей на плечи. — И мне ужасно жаль, что я пропущу твой день рождения. Но когда я вернусь, мы устроим огромный праздник, чтобы отпраздновать всё сразу. Это будет и Рождество, и день рождения, и всё остальное вместе!

Хитрая улыбка расползается по её лицу, обнажая ямочку на щеке. — А подарки будут?

Я подмигиваю ей. — Больше, чем ты сможешь унести.

— Я многое могу унести!

— Это правда, — вставляет Каллум, наконец слегка улыбаясь, подходя ближе и приседая рядом. — Эта леди хотела, чтобы кто-то заплёл ей косички в последний раз. А у меня, видишь ли, с этим до сих проблемы.

Я смеюсь, поворачиваю Ниам к себе спиной и смотрю в зеркало. Несмотря на то, что у нас нет общих генов, золотистый отблеск в глазах делает нас похожими — и от этого внутри становится тепло. Будто она всегда была моей, а я — её. Я разделяю её волосы на ровные пряди.

— Ты принесла резинки?

— Папа? — спрашивает Ниам, заглядывая на него через плечо.

Он усмехается, суёт руку в задний карман и вытаскивает две маленькие резинки. Я беру их и надеваю на пальцы, чтобы под рукой были, когда понадобятся.

— Готов к первому официальному уроку по заплетанию кос? — дразню я.

Каллум закатывает глаза: — Думаешь, сможешь научить меня тому, чему не смог Интернет?

Ниам встречается со мной взглядом в зеркале, и я подмигиваю.

— Уверена, смогу.

Поездка до Дублина занимает четыре часа — зелёные холмы за окном, ветряки вдали, и музыка, заполняющая тишину между нами. Мы уже сказали друг другу всё, что могли за эти недели, готовясь к этой боли. Теперь остаётся только выдержать её.

Мы добираемся до отеля как раз в тот момент, когда мир вокруг тонет во тьме. Мой рейс утром, на рассвете, — значит, ночь мы проведём в городе, а потом попрощаемся до первых лучей солнца. Всё это слишком знакомо, и ощущение дежавю сбивает с ног.

Я растянулась на кровати и уставилась в потолок — гладкий, белый, без деревянных балок — и почувствовала острую тоску по гостинице, что три месяца была моим домом. Я знала, что поступаю правильно, но каждой клеткой тела хотела повернуть обратно — убежать в Кэрсивин и пожелать ирландскому правительству удачи в попытках выдворить меня.

Голые ступни Каллума мягко ступают по полу, он подходит, ложится рядом, перекатывается на меня, осторожно распределяя вес. Я чувствую давление, но не тяжесть. Нет боли, но нет и удовольствия.

Он проводит большим пальцем по моей щеке, по линии подбородка, останавливается у нижней губы.

— Я говорил тебе, как сильно буду скучать?

— Говорил, — шепчу я, и в груди ноет от тоски. — Но скажи ещё раз.

— Я буду скучать по утрам, когда отвожу Ниам в школу и тебя нет рядом. — Он целует нос, и я улыбаюсь, глядя на него. — Буду скучать по субботам, когда придётся есть все сосиски самому.

Я тихо фыркаю. — Не вини меня, если поправишься.

— Буду, и ты ничего не сможешь с этим поделать. — Он прикусывает мою нижнюю губу. — Буду скучать по воскресным ужинам, когда ты строишь мне глазки через стол.

— Уверена, Подриг и Шивон не будут по этому скучать.

Он замирает, встречаясь со мной взглядом. Без очков я вижу каждый оттенок зелёного в его глазах — и это завораживает.

— Что? — выдыхаю я.

Он качает головой, на губах — лёгкая улыбка.

— Просто… ты сейчас сказала это как ирландка. — Его губы касаются моего носа. — Кажется, мы на тебя влияем.

Тепло разливается по груди, сердце поднимается к горлу. Гордость, грусть и любовь переплетаются, занимая всё пространство внутри.

— Что ещё ты будешь помнить?

— Это, — отвечает он и накрывает мои губы своими. Мои губы приоткрываются, его язык скользит вдоль моего, будто он пробует меня на вкус, запоминает.

Я веду пальцами по линии его позвоночника, останавливаясь у края рубашки, тяну ткань вверх. Его поцелуи замирают, и он отстраняется, несмотря на мой тихий стон.

— Займись со мной любовью, — прошу я. И мне всё равно, как это звучит. Я просто хочу его. Хочу, чтобы он знал.

Свет настольной лампы играет в его волосах. Он улыбается своей неровной улыбкой и качает головой.

— Обязательно. Но сначала — кое-куда съездим.

Я поднимаю бровь, он разглаживает её пальцем.

— Увидишь.

Желудок предательски урчит, напоминая о долгой дороге и о том, что я ничего не ела. — Скажи хотя бы, что там будет еда.

— Увидишь, — повторяет он, и встаёт, а я чувствую пустоту там, где секунду назад было его тепло.

Мы забираем машину у парковщика и едем не туда, куда я надеялась — не в сторону центра, где полно ресторанов, — а к окраинам. Ряды кирпичных домов сменяются узкими двухэтажками, потом — редкие коттеджи, укутанные лесом.

По спине пробегает знакомое ощущение. Жёлтые огни фонарей мелькают за окном, и я словно возвращаюсь в прошлое. Когда мы сворачиваем на знакомую гравийную дорогу, мне снова двадцать, и я снова в той любви, которая случается лишь раз в жизни.

Только с нами это случилось дважды. И я не устану благодарить вселенную за это.

Мы останавливаемся у старых ворот, теперь ещё более проржавевших. Я выскакиваю из машины, распахиваю их, впуская Каллума. Скрип железа — как привет из прошлого. Закрываю за ним и сажусь обратно, тихая, полная ожидания.

У смотровой площадки стоит лишь одна машина — окна запотевшие, и мы оба делаем вид, что не замечаем силуэтов внутри.

Под нами раскинулся город — живой, мерцающий. Окна домов — тысячи крошечных угольков, фары на дорогах — как светлячки. С высоты кажется, будто это просто красота, но я знаю: за каждым огоньком — человек, за каждым человеком — жизнь.

Раньше я просто любовалась этим видом. Теперь — думаю, счастливы ли они. И надеюсь, что да.

— Спасибо, — говорю я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.

В темноте Каллум находит мою руку, а потом тянет меня за собой, пересекая консоль. Теперь он шире, крепче, чем в двадцать два. Его плечи туго натягивают голубой свитер, и я провожу по ним руками — вверх по мышцам, по рукам, пока наши пальцы вновь не сплетаются. В нашем прикосновении — и робость, и нежность.

— Я буду скучать, когда возьму книгу и тебя не будет рядом, чтобы спросить, о чём она, — шепчу я и касаюсь губами шрама на его подбородке.

Он освобождает мои руки и тянется к краю моего свитера, снимает его.

— Я буду скучать, когда пойду в правительственное учреждение заполнять бумаги, а ты не купишь магнит на память.

Я стягиваю с него свитер, потом свой лифчик — и между нами больше ничего нет. Только кожа, горячая, мягкая, живая.

— Я буду скучать каждый раз, когда пойдёт дождь, — прошептал он, — потому что буду представлять нас у камина в гостинице, с Ниам, свернувшейся между нами.

Мы раздеваемся до конца, неловко, но с какой-то трогательной искренностью. Я снова сажусь к нему на колени — теперь уже без преград.

— Я буду скучать каждую секунду, — выдыхает он.

— И я, — отвечаю. И не могу даже заплакать, потому что чувствую только бесконечную благодарность за то, что мне довелось любить так сильно.

Уголки его губ приподнимаются в лукавой улыбке.

— Пропустим презерватив снова? Рискнём?

Я запрокидываю голову и смеюсь — до боли в животе, до слёз. Так сильно, что грусть растворяется, уступая место чистой радости.

Когда, наконец, удаётся перевести дыхание, я улыбаюсь ему и качаю головой: — Нет, не в этот раз. Если ты снова собираешься сделать меня беременной, пусть это случится тогда, когда я смогу остаться здесь. С тобой.

Слова срываются с губ прежде, чем я успеваю их осознать, — и в ту же секунду его взгляд теплеет, а моё сердце делает сальто.

— Я бы этого хотел, — шепчет он.

— Я тоже, — отвечаю я. И вдруг понимаю, что это правда.

Он достаёт презерватив из кармана брюк — самоуверенный засранец — и надевает его. А потом оказывается внутри меня, вокруг меня — весь мир сжимается до этого движения, до тихого ритма, что не ломает, а создаёт.

Его губы находят моё ухо, потом шею. Он вплетает пальцы в мои волосы, отводит голову назад и проводит языком по соску. Из моей груди вырывается стон — и в ответ я слышу его.

Я покачиваю бедрами, чувствуя, как мой клитор трется о него, и это усиливает удовольствие. Его грубые руки опускаются на мою талию, поддерживая мой ритм, пока он лижет, сосёт и покусывает. Это всепоглощающее чувство — он внутри меня, он касается меня, он любит меня. Я отдаюсь ему, и он делает то же самое в ответ.

Он стонет, сначала тихо, а потом громче, когда достигает пика. Его пальцы впиваются в мягкую плоть моих бедер, когда он толкается в меня, теряя себя в наслаждении, которое испытывает. Я улавливаю звук его оргазма своими губами, поглощая его воздух в тот момент, когда он выдыхает.

Он вздрагивает подо мной, и его веки дрожат, распахиваясь.

— Что тебе нужно? — шепчет он.

Я качаю головой. Слишком много чувств, чтобы думать о завершении.

— Только это, — выдыхаю я.

Он кивает — будто слышит то, чего я не сказала, и склоняет лоб к моему.

— Сумасшествием будет подумать, что мы созданы друг для друга?

— Безумием было бы верить, что нет.

Из его губ вырывается вздох, лаская мои. — Обещай, что вернёшься ко мне.

Горло перехватывает, потому что я уже слышала эти слова. В памяти вспыхивают образы: положительный тест на беременность на полке в ванной моей студенческой квартиры, чёрно-белые снимки УЗИ, округлившийся живот, и — наша дочь, тихо лежащая на моей груди.

А потом — другой кадр: дом в конце гравийной дороги, кусты гортензий в саду, Ниам, бегущая ко мне с раскинутыми руками, и Каллум, облокотившийся на дверной косяк, улыбка на его лице — яркая, как солнце.

— Обещаю.