Пообещай мне это

Глава восемнадцатая

Каллум

Я еду, кажется, целую вечность, хотя в Кахерсивине просто не хватает дорог, чтобы это было правдой.

Какое-то время я позволял всей мерзости, копившейся внутри, выплеснуться наружу. Всему спектру — от ядовитой ревности до всепоглощающей ярости. Костяшки пальцев белеют от того, как сильно я сжимаю руль. И когда мне кажется, что я уже пережил всё, приходит горе — как затянувшийся эпилог, дописывающий финал.

Очки запотевают. Я говорю себе, что это из-за горячего воздуха из вентиляции, но потом по щеке катится предательская слеза. Моргаю, пытаясь согнать влагу — не хочу вылететь с этой узкой дороги, петляющей между бескрайних полей. Солнце уже зашло, и вслед за ним приходит сумеречный час, окрашивая мир в безумный пурпурный оттенок. Всё вокруг кажется неправильным — небо тает и растекается в темноту, слишком красиво, чтобы я мог это вынести. Эта красота царапает, как наждачная бумага. Или я просто проецирую на неё собственное раздражение.

Бинго, язвит внутренний голос. Я останавливаюсь.

Разочарование — в себе, во всей этой ситуации — накатывает, как лавина. Хоронит меня под снегом и обломками, пока я не могу дышать.

Бесконечно долго я просто сижу в машине, глядя вперёд. Не видя ничего, только ощущая боль. Сегодня утром я был уверен, что хочу лишь ответов — чтобы наконец избавиться от неё. А теперь одно только предположение, что у неё может быть кто-то другой, превратило меня в первобытного идиота. Я могу сколько угодно говорить ей, чтобы возвращалась в Америку, но тошнотворная боль в груди ясно даёт понять: я хочу, чтобы она осталась.

Я врал себе так долго. Я никогда не буду свободен от неё. И, чёрт возьми, не хочу.

Телефон разрывает тишину ночи. Я хватаю его, надеясь, что это Лео. Пусть даже она звонит, чтобы послать меня к чёрту за то, что я ревнивый придурок, я приму это с радостью. Лучше уж услышать её голос, чем не слышать вовсе.

Всё внутри сжимается, когда я вижу, что звонит Подриг.

— Алло?

— Во-первых, — бормочет он, явно пьяный, — ты вообще в курсе, что ты идиот? Прямо король всех идиотов?

Я снимаю очки, провожу рукой по лицу. — Рад, что новости о моих успехах быстро распространяются.

Он икнул.

— Просто хотел убедиться, что ты знаешь.

— А во-вторых будет, или ты позвонил, чтобы добить меня?

— Ну, это тоже, да. — На фоне гул голосов. Я слышу, как Дермот спрашивает, хотят ли они ещё по одной.

Они?

— Подж, с кем ты пьёшь?

— Во-вторых, — орёт он, полностью игнорируя вопрос, — нам нужно, чтобы ты нас забрал. Мы очень, очень пьяные.

— Мы? — спрашиваю я, хотя уже всё понимаю.

— Со мной твоя леди, парень! — он разражается хохотом, и я отодвигаю телефон от уха, чтобы не оглохнуть. — Ха! Леди-парень!

Я включаю передачу и трогаюсь, не дожидаясь подтверждений. Сердце подскакивает к горлу. Даже если бы он умолк, я не смог бы вымолвить ни слова.

Это может быть мой единственный шанс — сказать ей, что я чувствую. Узнать, есть ли хоть крошечная возможность преодолеть эту пропасть между теми, кем мы были, и кем стали сейчас. Может, уже поздно, но чёрт побери, я должен попробовать.

Сквозь его пьяные бормотания и смех я слышу знакомый голос:

— С кем ты разговариваешь? — доносится откуда-то издалека голос Лео, а потом, когда телефон перемещается, становится ближе. — О боже…

Связь обрывается, и я сильнее нажимаю на газ.

Лео всегда была весёлой, стоило ей выпить. И когда я захожу в паб и вижу, как она отплясывает фокстрот с Дермотом, я даже рад, что эта часть осталась прежней.

Никогда не видел, чтобы старик двигался так быстро. Быстрая, традиционная мелодия подходит к концу, как раз когда он наклоняет её в поклоне, насколько позволяет его сутулая спина.

Она выпрямляется, вся сияющая, запыхавшаяся. Пока не видит меня.

Хотя она и старается сделать лицо непроницаемым, глаза выдают её. В них бушует буря — но не та, от которой хочется бежать. Та, за которой хочется гнаться.

Как я вообще мог убедить себя, что хотел от неё только ответов?

— Я пришёл отвезти тебя домой, — сказал я, игнорируя приподнятую бровь Подрига и его мерзкую ухмылку. Он сидит на табурете и наблюдает за нами, как за финалом теннисного матча с первых рядов.

Она стискивает зубы, глядя прямо на меня: — Я достаточно трезвая. Дойду сама.

Я изучаю её несколько секунд, понимая, что она говорит правду — и вдруг где-то глубоко внутри поднимается смех. Приходится кашлянуть, чтобы скрыть улыбку, которую так отчаянно хотят выдать мои мышцы лица.

— Так почему ты не ушла?

Она бледнеет. — Что?

Не знаю, зачем я это делаю — при том, насколько шаткое положение между нами, — но я делаю шаг ближе.

— Ты знала, что я приду. Могла уйти сразу. Но не ушла. Почему?

Её рот открывается, потом снова закрывается. Она понимает, что выдала себя. Я всё ещё чувствую слишком сильную вину за то, что сделал, чтобы наслаждаться этой мимолётной победой.

— Давай доставим его домой, — киваю в сторону Подрига, который с каждой секундой всё больше сползает со стула, — а потом нам с тобой нужно поговорить.

Она выдергивает из-под его головы маленькую коричневую сумочку — единственную «подушку», что он смог найти, — и голова ударяется с глухим стуком. На её лице мелькает сожаление, но она быстро стирает его.

— Нет, спасибо, — говорит она, проходя мимо меня к двери. — Думаю, нам уже не о чем говорить.

Даже лёгкое касание её плеча поражает меня электричеством. К тому моменту, как я нахожу слова, она уже на полпути к выходу. Я догоняю её и осторожно хватаю за локоть.

— Леона…

Она мгновенно замирает и смотрит вниз, на то место, где соприкасаются наши тела. В её взгляде — ни тепла, ни эмоций. Только холод, которого я никогда прежде в ней не видел.

Я тут же отпускаю руку.

— Прости за то, что сказал. За каждое грёбанное слово. Просто сядь в машину, пожалуйста. Мне нужно поговорить с тобой.

Она внимательно меня изучает. Взвешивает, стою ли я её времени. Я выпрямляюсь, как перед приговором, лишь бы оказаться прощённым, даже если не заслужил.

Её лёгкий кивок разбивает меня на части. Мне приходится сжать колени, чтобы не пошатнуться.

Пока она не передумала, я быстро подхватываю Подрига и вывожу нас всех наружу, к машине.

Мы едем в тишине дольше, чем я когда-либо молчал рядом с Лео. Единственный звук — приглушённое похрапывание Подрига на заднем сиденье. Когда мы наконец доезжаем до его квартиры — студии над ювелирной лавкой в нескольких улицах от реки, я поворачиваюсь к нему через плечо, а потом бросаю взгляд на Лео.

— Не верится, что вы пили вместе, а вырубился в итоге он.

Моя попытка пошутить едва доходит до цели. Её щека чуть-чуть дёргается — слабый намёк на улыбку, но, возможно, это просто совпадение.

— Ты ясно дал понять, что не хочешь, чтобы я была здесь, — говорит она, и голос звучит до невыносимости грустно. — Так что просто занеси его, а потом покончим с этим.

Я плотно сжимаю губы. Она поворачивается к окну, прижимаясь лбом к стеклу. Меня отстранили. Вся тяжесть содеянного обрушивается на меня с новой силой — и я понимаю, что, возможно, уже ничего не смогу исправить.

Я смотрю на изящную линию её подбородка, на волнистую прядь каштановых волос, касающуюся плеча. Мне до боли хочется протянуть руку и коснуться её. И одновременно — придушить самого себя.

Передо мной — единственное будущее, которое я когда-либо видел для себя, и я делаю всё, чтобы его уничтожить.

Как я собираюсь учить Ниам прощению, если сам так и не научился ни давать, ни заслуживать его?

Я вылезаю из машины, достаю Подрига с заднего сиденья. Лео не бросает на нас ни единого взгляда.

Когда Подриг наконец уложен в постель — полностью одетым, потому что я не настолько его люблю, я тихо выскальзываю, запираю дверь. Кладу запасной ключ под коврик и, опустив голову, иду к машине.

Когда я падаю на водительское сиденье, она никак не реагирует. На миг я думаю, что Лео уснула, но потом слышу тихий всхлип, вырвавшийся у неё из груди. Всё оказывается куда хуже, чем я думал.

Она плачет.

— Прости, Лео. Я не имел права злиться из-за Колина. Ты вольна встречаться с кем угодно, конечно же…

— Я же сказала, — перебивает она, всё ещё глядя в окно, — это было недоразумение. Он начал ко мне приставать. Я ушла из паба. Конец истории.

Я откидываю голову на подголовник.

— Я знаю. Знаю, что ты бы не… ты не такая. Просто…

Её взгляд отрывается от стекла и встречается с моим. Голубые глаза кажутся чёрными в свете луны. — Просто что? Ревновал?

Я киваю. — Не понимаю, почему я так остро реагирую, когда дело касается тебя.

К моему удивлению, она смеётся.

— И что смешного?

Она качает головой.

— Просто Подж сказал то же самое. Что ты слишком чувствителен, когда речь обо мне.

Я неловко ёрзаю. — И что ты ему ответила?

— Что он несёт чушь.

Не знаю, что на меня находит, почему я позволяю себе такую смелость, но я тянусь к её руке, лежащей на колене, и хватаюсь за неё, словно за спасательный круг. Её взгляд опускается на наши переплетённые пальцы и задерживается там.

— Я никогда не умел выбираться из собственной головы, — говорю я, большим пальцем проводя по её костяшкам. На одной из них новый шрам. История, которую я ещё не знаю, но хочу узнать больше всего на свете. — Но в тебе всегда было что-то, что заставляло меня чувствовать себя по-настоящему живым. Все ощущения становились ярче. И хорошие… и плохие.

Я сжимаю её руку трижды, потом отпускаю.

— Прости, что с тех пор, как ты вернулась, ты видишь во мне только худшее.

— Я не дала тебе повода показать хорошее.

— Всё, чего ты когда-либо заслуживала — это самое лучшее, — говорю я, встречая её взгляд.

Её веки дрожат, и она морщится, будто не может поверить в услышанное. Будто само предположение, что она заслуживает чего-то хорошего, причиняет ей боль.

— Ты заслуживаешь, Лео. Я бы не стал тебе лгать.

Она прикусывает щёку изнутри, делает глубокий вдох. Когда её глаза снова открываются, прежняя грусть уже спрятана. — Может, поедешь уже?

Я смотрю на пустую улицу, залитую ярким светом луны.

— Наверное, да.

С каждым километром дома становятся всё реже. Луна огромная и яркая, освещает дорогу серебром, и всё это кажется невозможным сном. У меня уже были такие сны. Где Лео возвращается домой, и мы едем часами, довольные просто тем, что снова рядом. Я никогда не думал, что смогу принять это как должное. Странно, но именно это я делал последние две недели.

— Почему ты приехал за мной? — шепчет она. В голосе нет укора, только недоумение.

— Когда-то я сказал тебе, что всегда буду рядом. Я обещал это. — Я качаю головой, глядя в темноту, — и, похоже, ужасно держу слово, да?

Она тихо фыркает, и я улыбаюсь.

— Разве ты один? — вздыхает она. Я слышу, как она шевелится, разворачиваясь ко мне.

Улыбка на моём лице становится чуть шире. Когда-то она была открытой книгой, которую я мог читать, когда захочу. Теперь этот крошечный жест, просто то, что она повернулась ко мне, кажется подарком. Я украдкой бросаю на неё взгляды, стараясь запомнить каждую черту новой версии Лео.

— Ты изменилась.

Она закатывает глаза. — Ты тоже.

И тут меня осеняет: она ведь не знает нового меня. Отца. Ответственного. Успешного в работе. Она знает только те стороны, что я ей показал, и, по правде говоря, не лучшие.

— Привет, я Каллум, — говорю я, протягивая руку. Она медлит секунду, потом всё же пожимает её. — У меня есть четырёхлетняя дочка Ниам, она — свет моей жизни. Работаю управляющим в судоходной компании у дяди, и прежде чем ты подумаешь — нет, это не блат. Это мне один важный человек объяснил. Люблю кататься на велосипеде летом, а зимой охотиться в старом домике деда. Похоже, у меня аллергия на молочку. — Голос становится торжественно мрачным, и она смеётся. Я останавливаю машину на перекрёстке и поворачиваюсь к ней. — И я, кажется, полный засранец по отношению к женщине, которая разбила мне сердце.

Смех исчезает из её глаз. Они становятся глубокими, как водная гладь — манящими и опасными.

Она крепко сжимает мою руку и встряхивает пару раз.

— А я Леона. Разведённая. Безработная. Пыль на ветру. И мне жаль, что я разбила тебе сердце.