Пообещай мне это

Глава восьмая

Каллум

— Ты застукал её в душе? — Подриг таращит глаза, делает глоток пива, и по его губам расползается ехидная улыбка.

Я мрачно смотрю на него, но это только подливает масла в огонь.

— И всё равно нашёл в себе смелость отчитать её за то, что разговаривала с Ниам? Когда это у тебя яйца выросли, а?

— Она уже закончила принимать душ, — уточняю я, сжав переносицу. С такой неделей неудивительно, если я слягу с мигренью. Или с инфарктом.

Подриг выгибает брови, ухмылка становится шире.

— Она была одета, Подж!

Слишком поздно понимаю, что повысил голос: несколько посетителей оборачиваются. Я киваю бармену — древнему, как сама Ирландия, — в извинение.

— Да-да, конечно, — бормочет Подж, жуя внутреннюю сторону щеки, с трудом сдерживая смех. — Ну и как, видел что-нибудь интересное?

И вот теперь я искренне жалею, что вообще рассказал эту историю. Во-первых, потому что теперь в голове всплывает картинка Лео — волосы ещё влажные, глаза широко распахнуты, губы приоткрыты в изумлении. Футболка прилипла к коже, и мой мозг решает капитулировать. Приходится сдвинуться на стуле — штаны вдруг стали маловаты.

А во-вторых — потому что чувствую себя предателем. Как будто нарушаю некий неписаный обет, рассказывая о ней. В животе всё сжимается, часть меня до сих пор считает, что Лео — моя, что я должен её защищать, несмотря на все годы и доказательства обратного.

Я выдыхаю, стараясь не задумываться, что именно заставляет меня сказать: — Просто забудь, ладно?

Подриг откидывается на спинку стула, проводит рукой по волосам и оставляет её на затылке. Изучает меня долго, с каким-то растерянным недоумением, а потом качает головой.

— И что вообще между вами было? Я ведь твой лучший друг — других-то у тебя нет, и ты ни разу про неё не заикнулся.

Теперь уже я стону и откидываюсь на стуле. Пиво на столе остаётся нетронутым — один запах заставляет желудок скрутиться.

Каждая пятница в пять вечера, как по расписанию: я закрываю ноутбук, Подриг глушит такси, и мы встречаемся здесь — выпить пару кружек и выдохнуть. Уже три года, с тех пор как я окончательно перебрался сюда, решив, что Ниам заслуживает детства в тишине и безопасности, а не в дублинской суете. Дядя поначалу ворчал из-за удалённой работы, но я справился — и теперь иду на повышение. В следующем году он уходит на пенсию, а я займусь делами компании.

Не то чтобы он признал, что ошибался.

С Подригом мы и раньше ладили. Познакомились, когда я с Кэтрин приехал в летний коттедж — она тогда была на последнем месяце, живот огромный, ноги распухшие, без такси ни шагу. Беременность она ненавидела, особенно то, как меняется тело. Подриг всё шутил, пытаясь её развеселить. Безуспешно, но зато мне понравился.

Когда родилась Ниам, мой круг общения сжался до точки. Никто из двадцатилетних друзей не рвался сидеть с младенцем по вечерам — у всех своя жизнь, и я их понимаю.

Подриг старше на десять лет, спокойнее, и ритм моей жизни ему подходит. Может выпить со мной пива, а может прийти помочь строить домик на дереве для Ниам. Если это не лучший друг — тогда кто?

Я прикусываю губу до металлического привкуса. Как признаться взрослому мужчине, что в тридцать четыре ты всё ещё носишь в себе боль любви, потерянной в двадцать два?

Он ждёт. Молча. Долго. Пока пауза не становится непереносимой.

Я сдаюсь.

— Она училась в Мэйнуте, на факультете английской литературы. Я тогда проходил стажировку у Даррена, — начинаю я. — Мы жили в одном доме. Работали, учились, проводили вместе всё свободное время.

Я замолкаю, собираясь с мыслями. Подриг крутит рукой в воздухе — мол, дальше.

— Когда она уехала обратно в Штаты, мы уже решили, что будем вместе. Сделаем это… возможным. — Горечь подступает к горлу. — Ну, я так думал. Она должна была вернуться следующим летом, а потом — насовсем. Первые месяцы после её отъезда были идеальны. Мы всё время говорили, писали письма. — Я улыбаюсь невольно. — Помню, как сидел до ночи, слушал, как она рассказывает о занятиях.

А потом… она стала пропадать. День, два, три — тишина. Когда отвечала, казалось, что это уже не она. Никакого света, никакой жизни в словах. Так продолжалось пару месяцев, а потом она… просто перестала отвечать. Совсем.

Годами я, не стесняясь, следил за ней в соцсетях. Смотрел, как она выпускается, рассматривал фото в мантии, пытаясь понять, почему её улыбка больше не похожа на ту, что была со мной. Ждал, что вот-вот появится пост — о новой работе, о журналистике, о мечтах.

Часть меня всё ещё ждала, что она позвонит. Объяснит. Я говорил себе: если просто узнать почему, я смогу отпустить. Даже если это разобьёт меня.

— Потом она объявила, что встречается с кем-то. А через пару лет — что они помолвлены. — Я опускаю глаза. — В тот день я заблокировал её везде. Не хотел видеть, как она живёт без меня. Вот тогда я и встретил Кэтрин. Потому что, видимо, жизнь ещё не закончила надо мной издеваться.

Подриг шумно выдыхает, осушает остатки бокала и тянется за новой порцией, но старик Дермот уже завёл философский разговор с рыбаком у стойки. Я молча пододвигаю своё пиво. Он принимает, отпивает и цокает языком.

— Подожди, — говорит он наконец. — Ты всё ещё злишься на неё за то, что она не сдержала обещание, которое дала в девятнадцать лет?

Я морщусь. Вслух это звучит жалко.

— Двадцать, — бурчу я себе под нос.

Из его губ вырывается громкий смех, и взгляды соседних посетителей снова обращаются к нам. Я извиняюще машу рукой, призывая их продолжить свои дела. Когда они наконец отворачиваются, я бросаю сердитый взгляд на друга.

— Ты бы не понял. Мы были молоды, но наши чувства были настоящими. — По крайней мере, для меня. Возможность того, что она никогда не чувствовала того же, преследует меня годами.

— Я и не говорю, что нет, — отвечает он. — Но можешь представить, если бы кто-то ненавидел тебя за глупости, что ты творил в двадцать лет?

Дермот наконец замечает состояние наших бокалов и приносит два пенных пинты. — Я до сих пор ненавижу тебя за то дерьмо, что ты творил в двадцать, — бурчит он голосом, будто последние пятьдесят лет полоскал горло гравием. Пожизненное курение даёт о себе знать. Он хлопает Подрига по плечу с доброй насмешкой, а потом поворачивается ко мне, ткнув артритным пальцем в моего друга: — Ублюдок спер у меня бутылку виски из-за стойки.

— А ты заставил меня шесть месяцев подряд чистить туалеты, — закатывает глаза Подриг. — Думаю, я сполна искупил вину, как считаешь?

Дермот издаёт звук, будто закашлялся, машет рукой, отпуская нас, и возвращается к стойке.

Подриг усмехается, и я невольно тоже. В его глазах мелькает удивление.

— Смотри-ка, смех! Господи, не думал, что когда-нибудь снова его услышу.

Я беру один из свежих бокалов, что принёс Дермот, и делаю глоток, но пиво не способно скрыть улыбку, прячущуюся в уголках моих губ.

Навязчивая мысль тянет за собой внимание. А вдруг я действительно не прав, что до сих пор злюсь на неё? Она ведь пришла после стольких лет — и встретила лишь враждебность. Неудивительно, что не объяснила, зачем вернулась. Я же ясно дал понять, что кроме злости, её тут ничего не ждёт.

Стоит мне чуть-чуть смягчиться, как входная дверь открывается — и инстинктивно во мне поднимается настороженность.

Вот и всё.

Лео оглядывает зал, пока её взгляд не останавливается на Подриге. На миг уголки её глаз смягчаются, и я вижу первую за всё это время настоящую улыбку. Но выражение, бьющее прямо в грудь, мгновенно гаснет, когда она замечает, что я сижу рядом с ним.

Улыбка исчезает, и её пальцы тянутся к овальному амулету на тонкой золотой цепочке. Привычка, появившаяся уже после того, как я её знал, — и каждый раз, когда она делает это, меня пронзает странная грусть. Может, потому что та Лео, что я помню, была бесстрашной, беззаботной, и видеть, как она теряет уверенность — всё равно что видеть, как рушатся мои воспоминания.

А может, дело в том, что боится она именно меня.

Она идёт к нам, а я заставляю себя изучать текстуру деревянного стола, лишь бы не смотреть на неё. Боль, злость и тоска закручиваются внутри, вызывая тошноту. Такое я чувствую теперь каждый раз, как она рядом — чаще, чем когда-либо прежде, и всё сильнее ненавижу её за это.

— Эм... привет. — Её голос дрожит, и я не выдерживаю. Поднимаю взгляд — и сразу понимаю, что меня или вырвет, или я врежу по чему-нибудь. Возможно всё и сразу. Всё, лишь бы не поддаться желанию обнять её и прогнать этот страх.

Страх, который я сам и вызываю.

— О, привет, Леона! — радостно говорит Подж. — Приятно видеть, что ты осталась на неделю!

Она пытается улыбнуться, но губы дрожат.

— На самом деле я помогаю Шивон с уборкой, пока она не найдёт постоянную помощь.

— А почему бы тебе и не стать этой постоянной помощью? — Он закидывает ногу на колено, удобно устраиваясь для разговора. В это время мой позвоночник превращается в сталь.

Её взгляд мечется от него ко мне, потом обратно, и она тихо бормочет: — Ну, знаешь...

Подриг прослеживает направление её взгляда, и на лице появляется недовольная гримаса. Он всё понял.

Обжигающая волна раздражения сметает остатки здравого смысла. Как она смеет появляться после всего этого и сразу получать всеобщее сочувствие?

Неужели никто не понимает, насколько сильно она меня ранила? Разве не очевидно, почему я не хочу открывать старые раны?

— Это не очень похоже на держаться подальше, — резко бросаю я и тут же морщусь от звука собственного голоса. Слишком поздно. Я вижу, как слова бьют по ней, и сожаление, проступившее на её лице, убивает меня. Почему нельзя отмотать время назад?

— Я... ну, твоя мама... то есть, Шивон, — запинается она. Сжимает губы, делает глубокий вдох — грудь приподнимается от движения. Нет, я не смотрю на её грудь. Чёрт, Каллум. Соберись. — Мне нужно было купить продукты, и Шивон сказала, что ты будешь здесь, Подж.

Конечно, это устроила моя мать. Она знает, что мы с Подригом встречаемся каждую пятницу. Обычно в это время они с Ниам устраивают вечер кино.

Всю неделю я делал всё возможное, чтобы не столкнуться с Лео — когда отвожу или забираю дочь. И, надо признать, у меня отлично получалось. Кроме одного раза — когда я мельком увидел, как она, опустив голову, спешит по лестнице, и её короткие тёмные волосы качаются в такт шагам. В остальном я успешно притворялся, будто её вовсе нет.

Но, видимо, мама решила, что с меня хватит.

— Слушай, извини. Я не хотела мешать, — говорит Лео и поднимает ладони, будто пытается успокоить рычащего зверя. Стыд накрывает, когда я понимаю, что этим зверем являюсь я. Я сжимаюсь, поражённый собственным поведением, и чувствую, как сердце проваливается, когда уголки её розовых губ опускаются.

— Мне просто нужна поездка.

Подриг прыскает со смеху, как раз в тот момент, когда её щёки окрашиваются румянцем. До неё доходит смысл сказанного, и она торопливо поправляется:

— То есть... подвезти. Мне нужно, чтобы меня подвезли.

Но уже поздно. Наши взгляды встречаются, и нас мгновенно уносит в прошлое — к самому первому воспоминанию.

Глава девятая

Леона

Я уже, наверное, протоптала дыру в ковре от своего хождения туда-сюда, но не могу остановиться. Я пять раз звонила в такси, чтобы добраться до офиса PPS¹ в Ньюбридже — никто не отвечает. На поезд точно не успею. Полагаться на общественный транспорт — то ещё испытание.

Я закусываю нижнюю губу и набираю номер в шестой раз, надеясь, что мне повезёт. Надо как-то попасть туда — эти встречи расписаны на месяцы вперёд, а я не смогу устроиться на работу и заплатить за жильё, пока мне не присвоят ирландский социальный номер.

Дверь общей кухни распахивается, и появляется Джуд — невысокий парень из Индии, переехавший сюда прошлой весной. Он всегда готовит карри с запасом, чтобы хватило поделиться. Самый дружелюбный из моих соседей и единственный, с кем я обменялась больше чем парой слов за неделю, что живу здесь. Есть ещё сёстры, которые проходят мимо, даже не глядя в мою сторону, и пожилой мужчина, что держится особняком. Но с началом семестра познакомиться ни с кем не получилось. Второй этаж сплошь состоит из одинаковых дверей, как в отеле, так что жильцов наверняка больше, чем я видела.

— Привет, Джуд, — улыбаюсь я, вешая трубку: звонок опять завис в аду ожидания под унылую мелодию.

— Рад тебя видеть, Леона, — говорит он, проходя дальше. За ним следует другой мужчина — помоложе и незнакомый. — Мы с Каллумом как раз думали заказать поесть. Ты с нами?

У незнакомца волнистые светлые волосы. Я пытаюсь ответить Джуду, но не могу заставить себя перевести взгляд. Он приковал меня к себе — этот Каллум, и мне кажется, я уже не смогу отвести глаза.

Знаете эти моменты, когда вдруг осознаёшь, что всё меняется? Не постепенно, а сразу — ясно, отчётливо, как будто кто-то включил внутренний прожектор. Я впервые почувствовала это на похоронах любимого дяди, потом на выпускном. Даже тогда, когда в колледже впервые переспала с Грантом Фостером. Мир как будто отдалился, показав всю мою жизнь целиком, а потом снова приблизился, оставив меня слишком осознанной и уязвимой.

Вот этот миг — один из таких. Взгляд зелёных глаз поднимает моё сердце, как воздушный шар, и я понимаю: с того момента, как Каллум появился в поле зрения, уже ничего не будет по-прежнему. Особенно я сама.

— Приятно познакомиться, — говорит Каллум. Его голос — как растаявший мёд, тягучий и певчий. Он протягивает руку. — Леона, верно?

Я так увлеклась его лицом, что на секунду забываю, как себя вести. Его рука остаётся в воздухе, а бровь чуть приподнята — немой вопрос.

— О, э-э, да. Леона. — Я вытираю ладонь о джинсы, прежде чем пожать его руку. — Леона Грейнджер. Очень приятно. Я только что переехала.

— Из Америки, да?

— Да! Из Теннесси. — Я удивлённо поднимаю брови. — Откуда вы знаете?

Он отпускает мою руку, и я прижимаю запястье к животу, дрожа от нервной энергии. Он делает круговое движение рукой возле губ и отвечает:

— По акценту.

Браво, Леона. Просто гений. Он теперь точно думает, что я идиотка.

Джуд, тем временем, наблюдает за нами с неприкрытым интересом, краем глаза выбирая ресторан в телефоне.

— Конечно. Логично, — лепечу я, чувствуя, как жар поднимается по шее и добирается до щёк. Прокашливаюсь и отвожу взгляд от этого высокого, светловолосого и чертовски привлекательного мужчины. Ради общего блага. То есть, ради своей гордости. — Извини, Джуд, я бы с радостью, но мне нужно попасть в офис PPS через... — проверяю телефон. — Чёрт, через тридцать минут.

Каллум моргает, уголки его губ подрагивают — на них уже играет насмешливая улыбка. Его губы полные, челюсть с лёгкой щетиной.

— Тебе уже пора, — вмешивается Джуд, спасая ситуацию. — Это же в Ньюбридже, да?

Я стону и вскидываю руки.

— Да, но до такси не дозвониться, а на поезд и автобус уже поздно. Ты не мог бы помочь с поездкой?

Джуд уже начинает качать головой, но Каллум вдруг разражается смехом. Настоящим, заразительным, до слёз. Мы с Джудом растерянно переглядываемся, пока он, наконец, не переводит дыхание и не объясняет, что случилось.

— Прости, просто... в Ирландии помочь с поездкой, может означать кое-что другое, если понимаешь, о чём я. — Он трёт подбородок, будто пытаясь стереть ухмылку, но безуспешно. — Извини, я знаю, ты имела в виду подвезти. Просто неожиданно прозвучало.

Смысл его слов медленно добирается до мозга, и румянец вспыхивает с новой силой. Если раньше его не было видно, теперь уж точно да. Я качаю головой, глядя то на него, то на Джуда.

Тот лишь спокойно улыбается. — Не переживай, Леона, я понял, что ты имела в виду. К сожалению, у меня нет машины, иначе бы с удовольствием подвёз. Но ты права, поезд не поможет — когда я ездил, дорога заняла почти час с пересадками.

Меня мутит — от стыда, волнения и паники, смешавшихся в животе. Хозяйка дома, Энн, дала мне всего две недели, чтобы устроиться и заплатить за жильё. Без работы это невозможно, а без номера я не могу работать.

— Кхм.

Каллум прочищает горло, и я нехотя поднимаю взгляд. Ещё десять минут назад я не могла отвести от него глаз, а теперь боюсь даже встретиться с ним взглядом.

В уголках его глаз всё ещё блестит улыбка, но самодовольство он вроде как припрятал. Он скрещивает руки на груди — и мышцы под тонкой тканью рубашки буквально отвлекают от дыхания.

— У меня есть машина, — произносит он.

Отчаяние мгновенно заглушает голос здравого смысла, шепчущий, что садиться в машину к незнакомому, пусть и восхитительно красивому мужчине — не лучшая идея. Но выбирать не приходится.

— Вы не могли бы помочь? Я заплачу за бензин.

Он качает головой, доставая из кармана ключи и вертя их на пальце. Мир снова кренится под моими ногами — и я понимаю, что твёрдой земли под ними уже не будет.

— Не беспокойся. Для меня будет честью — помочь тебе с поездкой.

Подриг быстро перестаёт улыбаться, заметив выражение моего лица. А вот Каллум, кажется, увидел привидение.

Интересно, он вспоминает тот первый момент так же, как я? С теплом, несмотря на всё, что случилось? Или жалеет, что тогда — шутя — сделал то предложение, зная теперь, к чему это привело?

Я отвожу взгляд, позволяя ему скользить по бару, не задерживаясь ни на чём надолго. Свет тусклый, будто исходит лишь от газовых фонарей, развешанных кое-как по залу. Стены — голый камень, серо-коричневый, неравномерный. Барная стойка — старая, выточенная, наверное, из досок какого-то сарая. Здесь уютно, будто шаг в прошлое.

Пожилой мужчина за стойкой приподнимает кепку, улыбаясь из-под редкой белой бороды. Я отвечаю ему улыбкой — безжизненной, как и всё во мне. Лишь эхо той радости, на которую я была способна, впервые ступив на ирландскую землю.

— Ах, Леона, я с удовольствием тебя подброшу, — говорит Подриг, и я перевожу на него взгляд. На столе — четыре бокала, два пустых, два наполовину. Он замечает, что я считаю. — Я полтора часа их пью, так что всё в порядке.

Я киваю, и Подриг поднимается. Каллум дёргается, хватает его за руку так крепко, что костяшки белеют.

— Ты уверен, что в порядке? — спрашивает он, и в его глазах впервые вместо отвращения мелькает что-то другое — тревога, отчаянная.

Брови Подрига хмурятся, он выдёргивает руку. — Конечно. Ты же знаешь, я за руль с пьяну не сяду.

Каллум опускает взгляд на стол, и на лице его появляется осознание. — Верно. Извини.

Подриг всё ещё изучающе смотрит на него — и я буквально вижу, как над его головой загорается лампочка.

— Ты ведь не хочешь поехать с ней сам, а? — спрашивает он. — Раз уж у тебя всего глоток был.

— Нет, — говорим мы одновременно, в унисон, с одинаковой паникой в голосе.

Подриг переводит взгляд с одного на другого, потом кивает. — Ну, ладно. Просто проверял. — Он хлопает Каллума по плечу, а тот всё ещё не поднимает глаз от кольца, оставленного бокалом на столе. — Извини, дружище, но долг зовёт.

— Спасибо, Подж, — шепчу я. Он улыбается, кладёт ладонь мне на спину и мягко направляет к выходу. Последнее, что я вижу — взгляд Каллума, пустой, неразборчивый. Наверное, просто хочет убедиться, что я действительно ухожу.

Холодный вечерний воздух чудотворно действует на меня: остужает пылающее лицо, возвращает к реальности. Подриг подводит меня к машине, открывает дверцу, обходит с другой стороны. На нём тот же спортивный костюм, что и в первый день. Уверена, у него только такие и есть. Или он сам установил себе форму.

— Прости его, — говорит он, заводя мотор. — Не думал, что ты так сильно залезешь ему под кожу.

Я смотрю на прохожих за окном — все кутаются в пальто, спасаясь от надвигающегося холода. Я никогда не была здесь зимой, но помню, как Каллум говорил: дело не в температуре. Ветер — вот что пробирает до костей.

— Я же говорила, мы не друзья, — бормочу.

На красном свете мы останавливаемся. Подриг легко касается моей ноги, отвлекая от окна. Моё дыхание оставляет запотевший круг на стекле.

— Ты знаешь, что он не всегда был таким? — говорит он, глядя прямо на меня. Его лицо становится серьёзным. Он, кажется, ищет что-то в моём взгляде. И находит, потому что его глаза чуть теплеют. — Хотя, кому я рассказываю — конечно, ты знаешь.

Во мне всё сжимается — значит, Каллум рассказал Подригу о нашем прошлом. Впрочем, неудивительно. И всё же стыд накатывает волной. Но любопытство сильнее.

— Не уверена, что понимаю, о чём ты.

Машина снова трогается. Впереди уже виден знак Aldi, и я начинаю чувствовать себя глупо — просила подвезти всего пару кварталов. Потом понимаю: Шивон знала, как близко это место, но всё равно отправила меня на встречу с его друзьями. Упрямая старушка, ничего не скажешь.

Морщины вокруг рта Подрига углубляются, когда он криво усмехается. — Ладно. Раз уж ты умеешь хранить секреты, будем считать, что я этого не говорил. Он мне как брат, не должен я его сдавать… но вы оба явно нуждаетесь в небольшом толчке.

Он паркуется и поворачивается ко мне.

— Не кори себя за то, каким он стал. В нём слишком много злости, накопленной годами. И не только на тебя.

Я хмурюсь.

— А что ещё могло его так злить? У Каллума же всё есть: семья, дочь, мать рядом. Раньше он переживал из-за отца, который их бросил ради жизни в Англии, но теперь-то у него всё хорошо.

Хотя, выходит, именно я пришла и всё испортила.

Подриг качает головой, усмехаясь с горечью. — О, Леона, как же мало ты знаешь.

— Тогда просвети, — говорю я, поджав ноги на сиденье и обняв колени. Так безопаснее. Будто грядущее не ударит по мне напрямую, а проскользнёт мимо.

Он тяжело вздыхает, проводит рукой по волосам, и серебряные пряди вспыхивают в лучах заходящего солнца.

— Мать Ниам, Кэтрин, ушла от них, когда девочке было чуть больше двух лет. Ей не нравилось быть привязанной, не нравилось, что ребёнок мешает жить. Завела роман и сбежала с любовником в Барселону, когда Каллум узнал.

Он умолял её остаться, говорил, что Ниам нужна мать. Но её решение было окончательным. Она отказалась от родительских прав и больше никогда не возвращалась.

Я сижу в тишине, ошеломлённая и опустошённая. Как же глупо я всё себе выдумала. Считала, что у него идеальная жизнь — дом, семья, стабильность.

Разве я сама не ненавижу, когда люди судят меня по видимости? Когда, глядя на меня и Ника, они улыбались и спрашивали: «А когда у вас будут дети?» — будто это единственный возможный сценарий. Женись, купи дом, роди ребёнка, живи счастливо. В таком порядке.

А я сделала с Каллумом то же самое — приняла картинку за правду.

Сожаление накатывает, тяжёлое и горькое. Потеря отца. Потом — меня. Потом — Кэтрин. Каллум смотрел, как уходят все, кого он любил.

Как я могу винить его за то, что он не хочет меня видеть? Как винить за то, что он пытается защитить Ниам от того же?

Когда я думаю обо всём, через что ему пришлось пройти — через что прошла Ниам, — во мне закипает ярость. Она вспыхивает в венах, как пламя.

— Боже мой, — выдыхаю я. — Как вообще можно бросить собственного ребёнка? Ты получаешь самый прекрасный дар в мире — живое чудо, свою дочь — и просто уходишь, будто она ничто?

Глаза предательски наполняются слезами, и я заставляю себя сделать глубокий вдох — такой, чтобы сдержать бушующий внутри океан боли. Или хотя бы попытаться.

Подриг снова качает головой, глядя в окно, где первые капли дождя начинают тихо отбивать ритм по лобовому стеклу.

— Чёрт его знает, — говорит он хрипло. — Но это разорвало Каллума. Теперь он буквально из кожи вон лезет, стараясь быть для Ниам всем, что ей нужно. Берёт на себя всю боль, чтобы она никогда её не почувствовала.

Сердце сжимается. И всё же в этих словах есть что-то, что немного растапливает лёд внутри меня. Потому что это — тот Каллум, которого я помню. Тот, кто пошёл бы сквозь огонь, лишь бы помочь кому-то в беде. Мужчина, который готов был сделать всё, лишь бы избавить других от страданий.

Перед глазами вспыхивает воспоминание: аэропорт в Дублине. Он стоит там, каменное лицо, без единой эмоции, — только чтобы я смогла уйти. Он знал: покажи он хоть малейшую трещину, я не смогу улететь. Пропущу самолёт, брошу учёбу, мечты, — лишь бы остаться рядом с ним.

Когда мы расстались, между нами осталась тончайшая нить обещания, тянущаяся через океан. Обещание, которое я, как и многие до и после меня, в итоге нарушила.

Я сжимаю губы, не давая вырваться рыданию. Молчание висит между нами, густое, натянутое, и только когда оно наконец рвётся, я нахожу в себе голос.

— Я забегу ненадолго, — говорю тихо. — Не жди меня. Я не поняла, что магазин так близко — домой дойду пешком. Нужно всего пару вещей.

— Уверена? — спрашивает Подриг, глядя на серое небо, по которому уже струятся дождевые дорожки. — Придётся идти под дождём. Опять.

— Ничего, — шепчу я.

Прежде чем он успевает что-то добавить, я выхожу из машины и захлопываю дверь. Иду вперёд, сквозь холод и ветер, позволяя дождю смыть с меня всё — боль, стыд, прошлое. Или хотя бы то, что ещё можно смыть.