Пообещай мне это

Глава одиннадцатая

Леона

Моё тело болит в местах, о существовании которых я раньше даже не подозревала, и я начинаю задумываться, не начало ли это конца.

Тридцатилетие не пугало меня так, как многих моих знакомых. Как и в каждый предыдущий день рождения, я встретила его с миром в сердце, зная, что прожила ещё один день, приближающий меня к встрече с моим ребёнком. Но вот к тому, как быстро тело начнёт отзываться на боль, я не была готова. Стоит лишь раз лечь в неудачной позе — и проснёшься с шеей, которая потом болит неделю.

Пару лет назад мы с Ником и его коллегами поехали кататься на ватрушках по озеру. Меня тогда неудачно выбросило из воды, я ударилась бедром, и с тех пор оно ноет, если долго сижу.

Оказалось, что постоянная уборка номеров — застилание постелей, чистка душевых и все остальные мелочи, из которых состоит моя новая работа — требует куда лучшей физической формы, чем у меня есть. Я ковыляю на кухню после того, как подготовила последнюю комнату к приезду гостей, и встречаю там усмешку Шивон.

— Теперь понимаешь, как я себя чувствовала, пока ты не появилась, — смеётся она, и этот молодой, звонкий смех так контрастирует с морщинками, в которых спрятана целая жизнь.

Иногда, когда она не по колено в огороде с Ниам, а я не по локоть в унитазе, она делится со мной историями. Больше всего мне нравятся те, где упоминается Каллум — она приберегает их для особенно тяжёлых дней. Когда Шивон вспоминает его детские проделки или подростковые годы, глаза у неё загораются — видно, что ей это приносит радость не меньше, чем мне.

— Кофе? — она протягивает мне только что наполненную кружку.

Я киваю с благодарностью. — Да, пожалуйста.

Я довольно мычу, когда горечь касается горла и растекается теплом по всему телу, прислоняюсь бедром к столешнице напротив Шивон и тоже смотрю в окно.

— Скажешь мне, если я тебя загоняю, ладно, милая? — она делает глоток, переводя взгляд с сада на меня. Глаза у неё зелёные, как свежая трава. Как я сразу не поняла, что она мать Каллума, с такими-то глазами? — Хотя, признаюсь, мне приятно иметь помощь.

Я мягко улыбаюсь и качаю головой. — Мне не сложно. Хорошо, когда есть чем заняться.

Что-то мелькает в её лице.

— А чем ты занималась до того, как приехала сюда? Помню, Каллум говорил, ты тогда мечтала стать журналисткой. Это из-за работы ты вернулась?

— Ну и память у вас, — говорю я с натянутой улыбкой, хотя внутри всё ёкает. — Нет, я работала редактором юридических текстов. Фирма сократила штат, и я попала под сокращение.

Она сочувственно морщится. — Жаль.

— Пустяки, — отмахиваюсь я. — Это просто работа. Будут и другие.

Она наклоняет голову, внимательно разглядывая меня, и я чувствую себя словно под рентгеном — будто она видит всё, что я привыкла прятать глубоко внутри. Приходится бороться с желанием отвести взгляд.

— Если ты не любила свою работу… тогда что ты любишь? — спрашивает она.

Вопрос попадает прямо в цель. Что я люблю? Когда-то у меня был целый список ответов. Путешествия стояли в нём на первом месте. Именно они когда-то привели меня сюда. Именно поэтому я хотела писать о далёких странах и людях, чтобы вдохновлять других.

После того как я потеряла Поппи, учёба превратилась в медленное движение по тёмному туннелю в поисках света. Потом друг отца предложил мне место редактора в своей юридической фирме, и тогда, в свежем горе, у меня не было сил бороться за стажировку или писать в агентства. Эта работа стала первым проявлением милости вселенной за два года, и я вцепилась в неё изо всех сил.

Потом появился Ник — человек с корнями толщиной с секвойю. Мы познакомились на конференции, и я влюбилась — спокойно, безопасно. Он не хотел никуда уезжать, и я не стала настаивать. Мой загранпаспорт истёк, а вместе с ним ушла и мечта. Когда я получила новый, уже после развода и смены фамилии, это было скорее привычкой, чем необходимостью.

Слёзы жгут глаза, и я надеюсь, что Шивон не замечает. Хотя, судя по тому, как смягчается её взгляд, она всё чувствует.

Я, может, и не любила Ника с той всепоглощающей силой, с какой любила Каллума, но всё же любила. Это была тихая, надёжная любовь. И её потеря оставила собственные шрамы.

— Знаете, — наконец говорю я, прочистив горло, — я, кажется, только начинаю это понимать.

Шивон кивает, сжимая губы. Её свободная рука ложится поверх моей, стоящей на столешнице.

— Когда отец Каллума ушёл, мне тоже пришлось многое осмыслить. На это ушло много времени. Но время — всё, что нужно.

— Мне нравится. Время — всё, что нужно, — повторяю я.

— Спасибо. Я наверняка у кого-то это украла, — подмигивает она. — Можешь украсть у меня.

Я смеюсь, чувствуя, как уходит напряжение из плеч. — Не откажусь.

— Ладно, комнаты прибраны, и сегодня, возможно, один из последних тёплых дней в этом году. Почему бы тебе не сходить на рынок при общинном центре? Только возьми дождевик — знаешь, как быстро тут меняется погода, — она мягко щипает меня за плечо и добавляет: — Вдруг немного прогулки снова разбудит в тебе жажду путешествий.

Шивон оказалась права. Прогуливаясь по улице после долгожданного душа и переодевшись в чистое, я щурюсь от яркого солнца. Всё вокруг кажется насыщеннее — пастельные тона лавочек вдоль дороги, зелень гор вдали. Порывистый ветер мечется по городу, растрепав мне волосы. Лето делает свой последний рывок в случайный осенний день, и я, признаться, благодарна ему за это.

Фермерский рынок кипит жизнью. Над толпой сплетаются звуки лёгкой музыки и гомон голосов — продавцы торгуются с покупателями, кто-то смеётся, кто-то спорит. В этой суете чувствуется энергия, и я сама невольно иду бодрее. И вдруг в голове вспыхивает короткая, почти неуловимая мысль:

Как бы я хотела, чтобы Каллум был здесь.

Я тут же отмахиваюсь. С ума сошла? Как можно скучать по человеку, с которым не виделась двенадцать лет? Ведь моё сердце тоскует не по нынешнему Каллуму — не по этому мрачному, сдержанному мужчине. А по тому, каким он был тогда: жизнерадостному, способному превратить даже поход в налоговую в приключение.

Моё внимание привлекает прилавок с деревянными магнитами ручной работы. Я беру один, рассматриваю. На нём вырезана карта Ирландии, а в юго-западной точке, где находится Кахерсивин, — крошечное сердечко. Похоже на те карты в торговых центрах с отметкой “Вы находитесь здесь”.

— Сколько стоит? — спрашиваю я у мужчины за прилавком. Он отвлекается от спора с пожилой женщиной, которая пытается сторговаться за резную разделочную доску.

Щурится, оценивает магнит у меня в руке, потом поднимает взгляд: — Пять евро.

Я вспоминаю, как Каллум когда-то учил меня торговаться, особенно на ярмарках. Вынимаю две монеты и показываю ему:

— У меня только четыре.

Он переводит взгляд с моих пальцев на лицо, потом снова на женщину, ожидающую снисхождения. — Ладно, забирай.

— Спасибо! — я бросаю монеты в банку и ухожу, слыша, как он тут же объясняет женщине, почему не может отдать доску за пятёрку.

Я прячу магнит в сумку, представляя, как он займёт место в коробке на верхней полке шкафа в гостевой комнате у родителей. В коллекции, начатой тем самым днём, когда Каллум подвёз меня в Ньюбридж. После того, как я закончила дела в налоговой, он ждал меня на углу, прислонившись к машине. Его золотистые волосы трепал ветер. Когда я подошла, он протянул ладонь с довольной улыбкой и вложил мне в руку зелёный магнит в форме клевера.

— В память о дне, когда ты стала гражданкой Ирландии, — сказал он. — По крайней мере, для налоговой службы.

Воспоминание вызывает улыбку, хотя сердце болезненно сжимается.

Я прохожу мимо лавок с едой и украшениями ручной работы. Женщина за соседним столом зовёт меня на гадание. Я вежливо качаю головой: — Нет, спасибо.

Хотя хочется объяснить ей: когда худшее уже произошло, будущее перестаёт быть загадкой. Оно просто будет, с тобой или без тебя. И всё, что ты можешь — это дожить до него.

Последняя палатка, к которой я подхожу, заставлена корзинами с детскими игрушками. Деревянные поезда, раскрашенные в основные цвета, пирамидка из кубиков с надписью MAEVE'S TOY CHEST и мобиль над кроваткой с крошечными лесными зверушками из розовой шерсти.

— Не поверите, они сделаны из шерсти, — говорит женщина, выходя из глубины палатки. Наверное, и есть Мэйв. — Все вручную. Ушла уйма времени.

Я восхищённо рассматриваю крошечную птичку, сидящую на ободке мобиля.

— Невероятно.

— Меня отец научил, когда я была маленькой, — улыбается она. — Теперь сама мастерю. Он не любит признавать, но я лучше, чем был он.

Я улыбаюсь краешком губ.

— Уверена, он вами гордится.

— Ещё бы! Ему нравится, что я продолжаю семейное дело.

Я чувствую, как она наблюдает за мной, но не поднимаю глаз. Разглядываю крошечного слонёнка, лежащего на ладони. В горле встаёт ком, дышать становится трудно.

— У вас есть дети? — спрашивает она, чуть наклонив голову. Длинные серебристые серьги касаются её шеи. — Могу сделать скидку, всё-таки последний рынок сезона.

Я раскрываю рот, но слова не идут. Приходится сделать глубокий вдох, протолкнуть воздух через ком в горле. Потом выдыхаю и наконец произношу:

— Есть, да. Но ей уже одиннадцать. Для таких игрушек поздновато.

Я выпускаю слонёнка из рук, мгновенно жалея о прикосновении мягкой, колючей шерсти.

— Одиннадцать? Вы не выглядите как мать одиннадцатилетней! — смеётся она и поглаживает свой живот, где у многих женщин остаётся немного мягкости после родов. — Я родила прошлым июнем, первую. Вы и сами знаете — жизнь меняется полностью.

— Это точно, — шепчу я.

Я пытаюсь представить, что бы сказала ей, будь моя дочь жива. Что рассказала бы о капризах в два года, о первом дне в школе, о зарождающемся подростковом упрямстве. Часть меня почти верит в эту выдуманную историю — будто вернусь в гостиницу, и дочь будет стоять в саду рядом с бабушкой, гордо держа в руках выкопанную репу.

Я понимаю, что слова, которые я хочу сказать ей — как мать ребёнка, который умер, — ничем не отличаются от тех, что я сказала бы, если бы моя дочь жила.

Ветер бьёт в лицо, и я надеюсь, что он спишет на себя случайную слезу, сбежавшую по щеке. Быстро вытираю её, достаю из кошелька несколько купюр — ровно столько, сколько стоил мобиль, и протягиваю женщине. Та смотрит на меня с лёгким недоумением.

— Потратьте их на что-нибудь нужное для вашей дочери. Или на то, что давно хотели для неё. И когда вернётесь домой — крепко обнимите её и подержите дольше, прежде чем она ляжет спать. И постарайтесь помнить, как вам повезло, что она у вас есть, даже когда вы устали до потери пульса. Иногда я всё ещё чувствую тяжесть своей — у себя на груди — и скучаю по этому сильнее, чем могу вынести.

Последние слова едва слышны, и я не знаю, что она считывает с этой тягучей густоты в моём печальном голосе, но она кивает и тихо говорит:

— Я так и сделаю. Спасибо.

— Не за что, — отвечаю я и ухожу от мобиля и всех остальных игрушек, которые мне никогда не суждено купить. Я не успела пройти и десяти шагов, как останавливаюсь, споткнувшись о взгляд пары вопрошающе-зелёных глаз.

Каллум стоит в очереди к киоску с мороженым; Ниам слишком сосредоточена на предстоящем лакомстве, чтобы заметить меня. А вот он — заметил. Не знаю, как долго он смотрел, но морщины между его бровями говорят, что он видел слишком много.

На долю секунды я думаю — пойти к нему и объясниться. Попытаться залатать недоумение очередной красивой ложью. Добавить ещё один слой того, что потом придётся распутывать, когда я наконец во всём признаюсь.

Но Ниам дёргает его за рубашку, напоминая, что подошла их очередь заказывать, ветер меняет направление, взбивает мои волосы, загораживая обзор, и я вспоминаю выражение на его лице, когда вчера ушла от их стола.

Я продолжаю идти. И он не делает ни малейшей попытки меня остановить.