Попаданка в тело опозоренной невесты

Глава 11. Нежеланная сила

К лекарю мы пошли сразу.

Ни ужина. Ни отдыха. Ни попытки сделать вид, что у этого дня есть дно. Его уже не было. Чем больше мы вытаскивали наружу, тем яснее становилось: дом Арденов годами жил поверх старой гнили и называл это порядком. А теперь эта гниль полезла через письма, кровь, брачную печать и мёртвых женщин.

Нижний дом у северного сада стоял отдельно от главного крыла. Каменное строение, низкое, приземистое, с узкими окнами и тёмной крышей. Здесь не было ни парадности, ни уюта. Только запах лекарственных трав, сырости и чего-то тяжёлого, больничного. На крыльце горел один фонарь, и от его света тени на стене казались длиннее, чем должны были быть.

— Если Сорен ещё здесь, он уже знает, что мы идём, — тихо сказал Тарвис.

— Пусть знает, — отрезал Каэлин.

— Это не всегда преимущество.

— Сегодня я устал играть в осторожность.

Я быстро посмотрела на него. Голос был жёстким, но под жёсткостью уже чувствовалось нечто другое — не слепая злость, а загнанная в поводья ярость. Слишком многое за один день. Отец. Первая невеста. Письма. Мирэна. Ложь дома. И я — в центре всего этого, как печать, которая сработала не вовремя и не на ту женщину.

Дверь открыл не сам Сорен. Нам поклонился сухой седой слуга с пустыми глазами.

— Мастер Сорен принимает только по утрам.

— Сегодня он примет ночью, — сказал Каэлин и, не дожидаясь приглашения, вошёл.

Мы прошли через узкий коридор в комнату с длинным столом, полками, банками, ступками и тяжёлым запахом сушёных корней. У дальней стены, у камина, сидел старик в тёмной мантии. Маленький, почти невзрачный, с белыми бровями и руками настолько спокойными, что сразу хотелось насторожиться сильнее.

Вот такие и бывают опасны. Не громкие. Не заметные. Те, кто переживает чужие поколения и всё ещё знает, где у дома спрятана игла.

— Милорд, — произнёс он, поднимаясь медленно. — Не ждал вас в такой час. И тем более — с леди.

— Ложь, — сказал Каэлин. — Вы ждали.

Сорен чуть улыбнулся. Не приветливо. Просто как человек, которому нравится, когда собеседник не тратит время на вежливую ткань.

— Тогда, возможно, я старше, чем кажусь, раз умею ожидать подобные визиты.

— Вы ведали покоями первой жены лорда Эйрина? — спросила я сразу.

Он перевёл взгляд на меня. И задержал его слишком надолго.

— Значит, уже дошли до этого уровня, — тихо сказал он.

— Отвечайте, — отрезал Каэлин.

— Ведал.

Тишина в комнате изменилась. Уже не поиск. Подтверждение.

— Она умерла от лихорадки? — спросила я.

— Нет, — сказал он без колебаний.

Тарвис выдохнул сквозь зубы. Каэлин даже не пошевелился, но я увидела, как под кожей у него ходят желваки.

— Как она умерла? — спросил он.

Сорен сложил руки за спиной.

— Официально — вы знаете. Неофициально — слишком быстро. После тяжёлых родов, потери ребёнка и вмешательства, которого не должно было быть.

— Какого вмешательства? — жёстко спросила я.

Он снова посмотрел на меня.

— Вашего рода, миледи.

— Не играйте словами.

— Я не играю. Я говорю прямо: женщин из вашей ветви использовали как носительниц старого отклика. Не просто как жён. Как сосуды для возобновления линии силы.

Сказано было спокойно. Почти буднично. И от этого хотелось ударить.

— Что значит «отклик»? — спросил Каэлин.

— Старая брачная печать рода Арденов не была обычной. Когда-то, очень давно, она связывала не только супругов, но и магические линии двух домов. После смерти первой жены вашего отца цепь оборвалась. Лорд Эйрин решил, что проблема не в клятве и не в нём. Он решил, что ему просто нужна другая женщина из той же крови.

У меня внутри стало очень тихо.

Теперь это уже было названо полностью. Без намёков. Без красивых слов о союзе. Без «пользы для рода».

Нужна другая женщина.

— Значит, Севейна была не первой? — спросила я.

— Не первой, — ответил Сорен. — Но первой, кто успел понять это до брака. И первой, кто попытался уйти.

— Поэтому её убили, — сказал Каэлин.

Старик не отвёл взгляд.

— Я не видел самого толчка. Но видел последствия. И знал, почему мне велели оформить смерть как несчастье.

— Кто велел?

— Ваш отец.

Слово ударило о стены так же тяжело, как раньше. Только теперь оно уже не ранило неожиданностью. Оно ложилось на готовое место.

Каэлин подошёл ближе к столу. Очень медленно.

— Вы всё это время молчали.

— Да.

— Почему?

— Потому что старые дома выживают не только на верности, милорд. Ещё и на страхе.

— А теперь почему говорите?

Сорен едва заметно перевёл взгляд на моё запястье. На брачный знак, скрытый рукавом, но всё равно будто видимый.

— Потому что печать сработала. И если уж клятва отозвалась так ярко, молчание больше никого не спасёт.

У меня по спине пошёл холод.

— Что именно произошло в храме? — спросила я. — Почему она вспыхнула так?

Сорен помолчал. Потом произнёс:

— Потому что в этом теле действительно есть нужная линия. И потому что что-то в вас… отличается.

Каэлин резко повернул голову ко мне. Тарвис тоже.

Я не шелохнулась.

— Отличается как? — спросила я спокойно.

— Печать не просто приняла вас. Она ответила так, будто встретила не покорный сосуд, а активный источник. Так не должно было произойти.

— Для кого не должно? — спросил Каэлин.

— Для тех, кто рассчитывал повторить старый порядок, — ответил Сорен. — Такая вспышка означает, что сила не просто спит в линии крови. Она проснулась. А проснувшаяся сила редко подчиняется тем, кто считал себя хозяином обряда.

В комнате стало тихо до звона.

И вот теперь я наконец поняла, почему всё пошло не по их плану. Они получили не просто невесту из нужной ветви. Они получили отклик, который не должен был случиться так ярко. И, возможно, не должен был случиться вообще.

— Вы говорите так, будто это опасно, — сказал Каэлин.

— Это и опасно.

— Для кого? — спросила я.

Сорен посмотрел прямо на меня.

— Для всех, кто попытается снова сделать вас частью механизма.

Слова прозвучали почти как предупреждение. Или как признание того, что механизм уже работал.

— Вы участвовали в проверках крови? — спросила я.

— Да.

— Как?

Он не сразу ответил. Похоже, даже ему было неприятно произносить это вслух. Но всё же сказал:

— Через старые брачные ритуалы, настои, наблюдение за реакцией тела на символы дома, на печати, на определённые минералы и… — он перевёл взгляд на мой кулон, — на родовые камни.

Я машинально коснулась цепочки с синим камнем на шее.

— Этот? — спросила я.

— Да. Его носили женщины вашей ветви, если союз рассматривался всерьёз.

— Значит, его надели на Элинарию не как украшение.

— Нет. Как метку.

От этих слов захотелось сорвать цепочку и швырнуть в огонь. Но я сдержалась.

Каэлин подошёл ко мне ближе.

— Этот камень был на тебе с самого пробуждения.

— Да.

— И ты ничего не чувствовала?

— До сих пор — нет.

Сорен тихо произнёс:

— Теперь почувствуете.

В тот же миг будто кто-то изнутри дёрнул за невидимую нить.

Сначала — тепло в камне. Потом жар в запястье. Потом резкий удар под рёбрами, как если бы воздух внутри грудной клетки вспыхнул серебряным светом. Я схватилась за край стола, потому что пол под ногами качнулся.

— Элинария, — резко сказал Каэлин и подался ко мне.

Поздно.

Свет рванул через кожу так, будто брачный знак вскрыли ножом. Я не увидела его — почувствовала. Он пошёл по руке вверх, к плечу, к горлу, к камню на цепочке. Синий кристалл вспыхнул изнутри холодным пламенем.

Стеклянные колбы на полке задрожали. Огонь в камине дёрнулся вверх. В комнате запахло озоном и жжёным металлом.

Я не кричала. Даже не смогла. Только стиснула зубы так сильно, что заболела челюсть.

Перед глазами ударило видение.

Не обрывок. Не вспышка. Целая сцена.

Большой зал. Каменные колонны. Женщина в светлом платье — не Севейна, старше. Та самая первая жена Эйрина. На её руках младенец, завёрнутый в серебристую ткань. У стены — Эйрин, ещё молодой, жёсткий, красивый той пугающей породой власти, которая привыкла считать людей ресурсом. Рядом с ним — Сорен, моложе, с теми же спокойными руками. И ещё один символ на полу — круг из тёмного металла и соли.

Голос Эйрина:«Если сын не переживёт ночь, мы попробуем снова».

Голос женщины, тихий от ужаса:«Я не рожу тебе вторую жертву».

Потом — ребёнок начинает задыхаться. Круг вспыхивает. Женщина падает на колени. Эйрин не двигается.

И ещё одна фраза, от которой у меня внутри всё обрывается:

«Если не от неё — возьмём из той же крови через поколение».

Я вырвалась из видения с таким вдохом, будто меня только что вытащили из ледяной воды.

Комната вернулась рывком. Каэлин уже держал меня за плечи. Тарвис опрокинул табурет, Сорен стоял белый как мел. На полу под моими ногами тлела тонкая серебристая линия — след, будто знак на миг вышел из кожи наружу.

— Что ты видела? — голос Каэлина звучал резко, но рука на моём плече была слишком крепкой, почти ломающей, словно он сам не замечал силы.

Я подняла глаза.

— Не Севейну. Ту, первую. Жену Эйрина. Ребёнка. Ритуальный круг. И… — я сглотнула, — и слова про следующую женщину из той же крови. Через поколение.

Тарвис выругался очень тихо.

Каэлин медленно убрал руки, но не отступил.

— Ты уверена?

— Да.

Сорен заговорил глуше, чем раньше:

— Значит, отклик уже не ограничивается брачной печатью. Он пошёл глубже. Через камень. Через тело. Через память крови.

— Говорите понятнее, — отрезал Каэлин.

— Понятнее? Хорошо. Она начинает видеть не только то, что случилось с Элинарией или Севейной. Она цепляет память самой линии. Тех женщин, через которых клятва уже проходила. А это значит, что если Эйрин узнает, сила ему больше не подчинится. Он попытается взять её под контроль иначе.

Я выпрямилась, хотя тело ещё дрожало.

— Как?

Сорен посмотрел прямо на меня.

— Через изоляцию, подчиняющие ритуалы, лекарственные смеси, ослабление воли. Через то, что уже делали раньше.

— Со мной это не получится, — сказала я.

— Теперь, возможно, нет, — тихо ответил он. — Но попытаются всё равно.

Каэлин повернулся к старику.

— Значит, слушай внимательно. С этого часа ты не покидаешь нижний дом без моего приказа. Все записи о проверках крови, ритуалах, первой жене, Севейне и моей матери — мне. Всё, что спрятано, — тоже. Если солжёшь или утаишь хотя бы листок, я сам разберусь, почему ты так долго служил моему отцу.

Сорен медленно кивнул.

— Понимаю.

— Не понимаешь. Но скоро начнёшь.

Я ещё дышала слишком часто. Камень на шее остыл, но не до конца. Под кожей будто оставалось слабое мерцание. Каэлин увидел, как я сжала пальцы, и на этот раз не сказал ничего резкого. Только подвинул ко мне стул.

— Сядь.

— Я не падаю.

— Это не просьба.

— А звучит почти как забота.

Он посмотрел на меня устало и зло одновременно.

— Я ещё не решил, что именно меня раздражает сильнее: твоя упрямость или то, что она работает.

Я всё-таки села. Ноги действительно подрагивали.

Тарвис тем временем быстро перебирал свитки на боковой полке.

— Милорд. Тут есть журнал наблюдений. Старый. Метки по женским линиям, возраст, брачные договоры…

— Забрать всё, — сказал Каэлин.

Я подняла голову.

— Нет. Сначала один вопрос.

Все посмотрели на меня.

— Где сейчас Эйрин?

Сорен ответил сразу:

— Если он действовал так, как всегда, то в главной северной резиденции его может и не быть. Он любит держать второе место для работы с тем, что не должно существовать официально.

— Где? — спросил Каэлин.

Сорен помедлил.

— Старый охотничий дом у чёрного озера.

Тарвис резко выпрямился.

— Далеко. Полдня верхом.

— Меньше, если не через главную дорогу, — сказал Каэлин.

Я смотрела на него и уже понимала, к чему всё идёт.

Он это тоже понимал.

Охотничий дом. Второе место. Нечто, что не должно существовать официально. И человек, который годами превращал женщин нужной крови в ключи к старой силе.

— Мы едем туда, — сказала я.

— Нет, — отрезал он мгновенно.

— Да.

— Ты останешься в замке.

— То есть там, где меня уже один раз успели выманить, опоить, опозорить и едва не сделать частью их обряда? Отличный план.

— Там охрана.

— В этом доме? Смешно.

Тарвис very likely should support? Need natural Russian.

Тарвис мрачно провёл ладонью по бороде.

— Милорд, при всём моём желании оставить леди в безопасности… безопасного места у нас, похоже, больше нет.

Каэлин перевёл взгляд с него на меня. И это был тот редкий момент, когда он ненавидел не меня, а саму необходимость выбора.

— Ты только что едва не сгорела изнутри от одного видения, — сказал он тихо. — И после этого собираешься спорить?

— Я собираюсь не отставать от собственного кошмара.

— Это не твой кошмар. Это кошмар моего дома.

Я встала. Медленно. Слишком близко к нему.

— Уже мой. Ваш дом надел его мне на шею, на руку и в кровь этой женщины. Так что поздно делить.

Он смотрел несколько секунд. Потом очень тихо сказал:

— Если поедешь, будешь делать только то, что скажу я.

— Не обольщайтесь.

— Элинария.

— Хорошо. Пока не появится повод считать, что вы снова скрываете от меня половину правды.

Тарвис буркнул:

— На редкость трогательное согласие.

На этот раз я даже не улыбнулась. Слишком сильно болело всё внутри.

Сорен подошёл к столу и положил перед Каэлином тонкую тетрадь в потёртой коже.

— Здесь первые наблюдения Эйрина. Не всё. Но достаточно, чтобы понять, с чего он начал.

Каэлин открыл. Пробежал глазами несколько строк. Лицо стало совершенно ледяным.

— Что там? — спросила я.

Он перевернул тетрадь и показал мне страницу.

Короткие записи. Сухие. Почти деловые.

«Первая носительница — слабая проводимость.»

«После потери младенца отклик нестабилен.»

«Следующая ветвь — через сестринскую линию.»

«Если кровь даст ответ через поколение, брак Каэлина может завершить цикл.»

Я смотрела на эти строки и чувствовала только одно: злость. Не страх. Даже не ужас. Именно злость. Потому что кто-то действительно записывал судьбы женщин как свойства металла или урожайность поля.

Каэлин захлопнул тетрадь.

— Выезжаем до рассвета.

Вот так просто. Без обсуждений.

И я поняла: что-то в нём тоже сдвинулось. Не только недоверие. Не только враждебность. Он уже не просто защищал имя рода. Он начал идти против самого механизма, в котором вырос.

А это обычно опаснее всего.

Потому что именно таких в старых домах и убирают первыми.