Попаданка в тело опозоренной невесты

Глава 12. Север помнит кровь рода

До рассвета оставалось меньше двух часов, и замок в это время выглядел особенно лживым. Снаружи — тишина, камень, дозорные огни. Внутри — люди, письма, трупы, старая кровь и слишком много правды, которую десятилетиями прятали под словом «порядок».

Мы вернулись в главное крыло быстро. Каэлин отдал приказы так коротко и жёстко, что даже слуги, не знавшие сути, начинали понимать: дело уже не в семейном скандале. Дело в чём-то, из-за чего ночью поднимают седло, людей и архивные тетради.

Тарвис собрал трёх самых надёжных всадников. Мирэну оставили под усиленной охраной, но не в её покоях, а в малой западной комнате без второго выхода. Сорен остался в нижнем доме под замком и двумя стражниками у двери. Родословные книги и тетрадь Эйрина Каэлин велел уложить в отдельный кожаный футляр и не выпускать из рук.

Мне дали тёмный дорожный плащ и мужские перчатки, слишком большие в пальцах. Волосы Нора собрала туго, без украшений. Когда она застёгивала ворот у самой шеи, её руки дрожали.

— Миледи… вы правда поедете?

— Правда.

— Там опасно.

— Здесь уже тоже.

Она сглотнула, потом неожиданно прошептала:

— Не возвращайтесь такой же, как уехали.

Я посмотрела на неё внимательнее.

— А какой я уезжаю?

Нора растерялась, но всё же ответила:

— Такой, которая ещё верит, что правду можно просто найти и показать всем.

Сказано было тихо, но очень точно.

— Спасибо, — сказала я. — Значит, вернусь умнее.

Когда я вышла в нижний двор, лошади уже были готовы. Ночь держалась на грани рассвета — не чёрная, а тёмно-синяя, как сталь перед холодом. Каэлин затягивал перчатку на руке, и даже это движение у него выглядело как часть приказа. Тарвис стоял у карты, прижатой к седлу, и что-то негромко объяснял двум всадникам.

Каэлин поднял взгляд на меня. Окинул с головы до ног быстро, цепко.

— Сможешь ехать долго?

— Если не собираетесь посадить меня обратно в кресло и назвать это заботой, то да.

— Я спросил не ради спора.

— Тогда да.

Он коротко кивнул. И сам подал мне руку, когда я ставила ногу в стремя.

На миг наши пальцы сомкнулись крепче, чем требовалось для помощи. Совсем недолго. Но я успела почувствовать: он тоже не спал, тоже устал, тоже уже слишком глубоко внутри этого кошмара, чтобы позволить себе хоть одну неверную слабость.

Поэтому, конечно, руку он отпустил сразу.

Мы выехали до первого света.

Дорога сначала шла вдоль замковых стен, потом резко сворачивала в северный лес. Воздух был колючим и влажным, лошади шли быстро, копыта глухо стучали по мёрзлой земле. Никто не разговаривал почти четверть часа. Только плащи трепал ветер, и где-то далеко кричала ночная птица.

Потом Тарвис поравнялся со мной слева.

— Держитесь ближе к дороге. Здесь старые корни, лошадь может оступиться.

— Я заметила, что вы стали со мной вежливее, — сказала я.

Он хмыкнул.

— С тех пор, как вы перестали быть просто опозоренной невестой, а стали кошмаром для половины этого дома, у меня появились новые поводы для уважения.

— Звучит почти как комплимент.

— Не привыкайте.

Мы ехали ещё какое-то время молча. Потом я всё же спросила:

— Вы сказали в башне, что долго смотрели на каждую новую невесту. Сколько их было после Севейны?

Тарвис мрачно посмотрел вперёд.

— Официально — ни одной. Неофициально… разговоры шли. Две семьи почти дошли до помолвки, потом вдруг всё срывалось. Одна девушка заболела и уехала. Вторая отказалась в последний момент, хотя до этого считалась почти согласной. Тогда я думал, что это случайность. Теперь думаю иначе.

— Значит, Эйрин искал нужную кровь долго.

— Да. Но не вслепую. Он собирал ветви, записи, женщин, дальние линии. Выбирал. Проверял. Сначала через родство, потом через знаки, потом уже через близкий брак.

Меня передёрнуло.

— И никто его не остановил.

— Старые лорды редко встречают слово «нет», если долго внушают всем вокруг, что делают это ради дома.

Впереди ехал Каэлин. Я видела только его спину, тёмный плащ и ровную посадку. Но чувствовала: он слушает. Всё. Каждое слово. И молчит не потому, что ему нечего сказать, а потому что сказанное Тарвисом уже врастает в него как нож.

Когда лес стал гуще, дорога сузилась. Один из всадников ушёл вперёд разведать поворот к чёрному озеру. Мы замедлились. Каэлин наконец обернулся.

— Ты бледная.

— Какая наблюдательность.

— Голова?

— Немного.

Он придержал коня, поравнялся со мной.

— Если начнётся ещё один приступ, скажешь сразу.

— А вы сразу перестанете отдавать приказы тоном палача?

— Нет. Но, возможно, выберу другой.

— Какая щедрость.

Угол его рта едва заметно дёрнулся. Не улыбка. Почти память о ней.

Это исчезло быстро, но я успела увидеть. И от этого стало ещё опаснее — потому что в мужчине, с которым легче спорить, чем доверять, вдруг мелькает живое.

— Тарвис, — сказал он, не отводя взгляда от дороги, — расскажи ей.

— Что именно?

— То, что должен был сказать ещё раньше. Про север и кровь рода.

Старик мрачно кашлянул, будто не хотел, но давно понимал, что придётся.

— Северные земли Арденов долго держались не только на людях и стали. Здесь была старая магическая связка. Род, земля и брачный союз. Не в красивом смысле из баллад. В практическом. Женщина определённой линии входила в дом, печать закрепляла связь, и север… отзывался. Урожаи становились устойчивее, зимы мягче, шахты не сыпались, старые клятвы вассалов крепли.

— Звучит так, будто женщину встраивали в фундамент, — сказала я.

— Почти так и было, — ответил Тарвис. — Только это называли священным союзом.

Каэлин тихо произнёс:

— Отец всегда говорил, что север — это долг крови. Я думал, он говорит о власти. Теперь понимаю: он говорил почти буквально.

— Почему всё рухнуло после первой жены? — спросила я.

— Потому что она умерла до того, как связь закрепилась полностью, — сказал Тарвис. — А ребёнок не выжил. Дом получил рваный контур вместо завершённого. Эйрин счёл, что дело в неправильном стечении, а не в самом ритуале. Вот и начал искать новую женщину той же линии.

Я долго молчала. Потом спросила:

— А если бы всё сработало так, как он хотел? Что было бы со мной? С Элинарией?

Никто не ответил сразу. Потом Каэлин сказал слишком ровно:

— Скорее всего, тебе не дали бы остаться собой.

— Красиво сказано.

— Я выбрал мягкую версию.

От этого стало только хуже.

— Что значит «не остаться собой»? — спросила я уже прямо.

Тарвис ответил глухо:

— Подчиняющие ритуалы. Изоляция. Лекарства. Беременность как можно быстрее. Замыкание женщины на доме и печати. Так, чтобы её воля стала вторичной по отношению к функции.

Функции.

Я сжала поводья так, что заболели пальцы.

— Значит, в этом доме уже давно не было невест. Только инструменты.

— Не все это понимали, — сказал Каэлин.

— А вы?

Он не ответил сразу.

— Я знал, что брак нужен дому. Что от него ждут многого. Что отец интересовался родословной Элинарии сильнее, чем прилично. Но до храма… до вспышки печати… я всё ещё считал, что речь идёт о власти, земле и старой гордости. Не о таком.

Это признание прозвучало сухо, но честно. И, пожалуй, именно поэтому я поверила.

Лес начал редеть. Впереди между деревьями показалась тёмная полоса воды — чёрное озеро. А правее, на невысоком склоне, стоял охотничий дом. Небольшой, но крепкий. Камень, тёмное дерево, узкие окна, пристроенная сзади низкая галерея. Ничего роскошного. Всё удобное для тайной работы и долгого молчания.

Один из всадников вернулся из разведки.

— Дым из трубы есть. Две лошади в стойле. Один человек у заднего входа.

— Значит, не пусто, — сказал Каэлин.

Он натянул поводья и остановил коня. Мы все собрались ближе.

— Слушайте внимательно. Тарвис и Дерен — со мной через главный вход. Лойс — к заднему. Леди Элинария остаётся между вами и не выходит вперёд, пока я не скажу.

— Нет, — сразу сказала я.

Он повернул голову медленно.

— Что именно нет?

— Если там бумаги, знаки или что-то связанное с печатью, я иду внутрь сразу. Вы сами уже видели: иногда я понимаю быстрее вас.

— Иногда ты едва стоишь после этого на ногах.

— Зато потом мы знаем, где копать.

Тарвис тихо пробормотал:

— Спорят как люди, у которых уже есть общий дом, а не общий кошмар.

— Замолчите, — одновременно сказали мы с Каэлином.

Старик хмыкнул и отвернулся, пряча довольное выражение.

Каэлин наклонился ко мне ближе. Голос стал тише, чтобы слышала только я:

— Я не шучу. Если там ловушка, первой ударят не по мне.

— А по мне и так уже ударили первой. Несколько раз.

— Именно поэтому я не хочу давать им ещё один.

На секунду я замолчала. Потому что это было сказано не как приказ. Как правда.

Потом всё равно ответила:

— Тогда не давайте. Просто не оставляйте меня снаружи.

Его взгляд задержался на моём лице дольше, чем нужно. Потом он коротко кивнул.

— Рядом. Всё время.

— Хорошо.

К дому мы подошли быстро и тихо.

Главная дверь оказалась незапертой. Это было плохим знаком. Слишком лёгкий вход почти всегда означает, что внутри либо пусто, либо тебя уже ждут. Каэлин вошёл первым, мы за ним. Внутри пахло золой, сырой древесиной и чем-то едким, аптечным. Никаких слуг. Никакого окрика. Только тиканье старых часов в соседней комнате.

В передней висели два мужских плаща. Один — дорожный, второй — слишком дорогой для случайного смотрителя. На столике лежала трость с серебряным набалдашником.

Тарвис посмотрел на неё и тихо выругался.

— Эйрин здесь.

У меня внутри всё мгновенно стало холодным и очень собранным.

Каэлин двинулся дальше — в кабинет за двойными дверями. Они были приоткрыты. Свет внутри горел. И там действительно кто-то был.

За столом сидел мужчина лет шестидесяти с небольшим. Серебро в волосах, жёсткие черты, лицо, в котором красота Каэлина читалась как более молодое, менее испорченное отражение. Он поднял голову сразу, будто давно слышал наши шаги и просто не считал нужным вставать.

Эйрин.

Увидев нас, он не удивился. Только перевёл взгляд с сына на меня и задержал его слишком внимательно.

— А вот и наш запоздалый семейный разговор, — сказал он спокойно. — Я гадал, кто дойдёт первым — ты, Каэлин, или последствия твоей свадьбы.

Я почувствовала, как рядом со мной напрягся весь воздух.

Но ещё раньше, чем кто-то из нас успел ответить, брачный знак под рукавом снова ожил — не болью, а тревожным горячим пульсом.

И я поняла: мы пришли не просто к человеку.

Мы пришли к тому, кто уже ждал именно меня.