Попаданка в тело опозоренной невесты

Глава 34. Разрушить её второй раз

К рассвету дорога стала белой.

Не от снега — от инея, который лёг на траву, на камни, на низкие ветви, на ремни, на гривы лошадей. Всё вокруг казалось выхолощенным, бесцветным, как будто сама ночь устала от происходящего и теперь отдала мир утру неохотно, почти с брезгливым равнодушием. Наш маленький караван двигался быстро, но без суеты. Кареты шли в середине, всадники — по бокам, Тарвис то уезжал вперёд, то возвращался, проверяя след. Каэлин держался рядом со мной, чуть впереди, раненое плечо не щадил, и это раздражало меня сильнее, чем я готова была признать вслух.

После нескольких часов пути мы сделали короткую остановку у старого колодца на краю лесной дороги. Не для отдыха — для лошадей, для быстрой смены ремней, для воды, для того, чтобы люди не начали терять внимание от усталости. Я слезла с коня и только тогда поняла, насколько сильно ныла спина и как тяжело гудит всё тело после бессонной ночи, сердца пламени и чужих признаний, которые всё ещё стояли между мной и Каэлином почти осязаемо.

Он тоже спешился.

И, конечно, сразу сделал вид, будто с плечом всё в полном порядке.

— Покажите, — сказала я.

— Нет.

— Это не просьба.

Он посмотрел на меня так, будто хотел сказать что-то острое, но в конце концов просто коротко выдохнул:

— Ты стала невозможной очень быстро.

— Неправда. Просто вы наконец заметили.

Тарвис, проходивший мимо с картой, очень кстати сделал вид, что ничего не слышит, и отошёл к людям у карет. Я отвела Каэлина к каменной ограде колодца, заставила снять перчатку и расстегнуть верхнюю застёжку камзола. Повязка была пропитана кровью сильнее, чем мне нравилось.

— Вы с ума сошли, — тихо сказала я.

— Я еду. Не лежу в постели с компрессом.

— Удивительно, что север ещё стоит. С таким отношением его лордов к собственным дыркам в теле он должен был рухнуть раньше клятвы.

Он всё-таки усмехнулся.

Только очень кратко.

Я сняла старую повязку, промыла рану водой из фляги и заново наложила ткань. Он не жаловался, не дёргался, не просил быть осторожнее — и это раздражало меня ещё сильнее, потому что в такой молчаливой выносливости всегда есть что-то от самонаказания.

— Не надо так, — сказала я тихо, затягивая узел.

— Как?

— Как будто если вам больно, значит, вы это заслужили.

Он очень медленно посмотрел на меня.

На секунду мне даже захотелось забрать слова обратно. Слишком точно. Слишком глубоко. Но поздно.

— Ты всё чаще попадаешь туда, куда мне не нравится, — сказал он.

— Потому что там у вас обычно и лежит самое важное.

Я поправила край повязки, а потом поняла, что мои пальцы всё ещё лежат на его плече, слишком долго, уже без нужды. Он тоже это понял. Не отстранился. И именно из-за этого стало опаснее.

— После столицы, — тихо сказал он.

— Вы уже обещали.

— Я не о признании.

— А о чём?

— О том, что если мы выберемся, я больше не позволю решать за тебя ни дому, ни двору, ни себе самому из страха.

Я медленно подняла на него глаза.

— Это звучит лучше, чем большинство клятв, которые я слышала за последние дни.

— Не сравнивай меня с этими мразями.

— А вы не будьте на них похожи.

Он хотел что-то ответить, но не успел.

Из первой кареты раздался крик.

Не очень громкий. Но резкий. Женский.

Мы сорвались одновременно.

Крикнула не Мирэна и не Ровена.

Аделис.

Когда Тарвис распахнул дверцу, я увидела её почти лежащей на сиденье. Лицо белое, глаза открыты, но дыхание рваное, как будто тело вдруг вспомнило, сколько лет ему не полагалось жить. Ровена держала её за запястье, Мирэна поддерживала под голову, и впервые обе выглядели не как женщины из разных враждующих кругов, а как люди, которым страшно.

— Что случилось? — резко спросил Каэлин.

Ровена не подняла головы.

— Её тянет назад.

— Куда? — спросила я.

— К сердцу узла. Или к тому, что от него осталось в доме. Она была слишком долго привязана к нижнему кругу. После вашего закрепления её отпустило из старой формы, но не освободило полностью.

Аделис дёрнулась и прошептала так тихо, что я едва расслышала:

— Не останавливайтесь… если встанете надолго… они нас догонят…

— Кто? — спросил Каэлин.

Она перевела взгляд на меня, мимо всех остальных.

— Те, кто решат, что легче снова опозорить женщину, чем спорить с узлом.

У меня похолодели руки.

Не потому, что фраза была новой. А потому, что она сказала это уже как предчувствие, а не как память.

— Ей нужен лекарь, — сказал Тарвис.

— Нет, — отрезала Ровена. — Не обычный. Если её сейчас напичкать сонным или болеутоляющим, она уйдёт глубже в старый отклик и может не вернуться.

— Чудесно, — буркнула Мирэна. — У нас всё время есть ровно один способ сделать правильно, и он всегда самый отвратительный.

— А другой? — спросил я.

Ровена посмотрела на меня неожиданно внимательно.

— Её надо держать в живом узле. Коротко. Через того, на ком сейчас идёт новая форма.

Я поняла раньше, чем она договорила.

— Через меня?

— Да.

Тарвис тихо выругался.

Каэлин сразу сказал:

— Нет.

Ровена вскинула глаза.

— Тогда готовьте саван.

— Вы предлагаете снова втянуть её в чью-то дыру в системе? После всего? Нет.

— Я предлагаю не потерять женщину, которая несёт половину вашей живой памяти о старом круге, — холодно ответила Ровена. — А если у вас, милорд, сейчас проснулась прекрасная мужская ярость на всё, что похоже на использование женского тела, то держите её до вечера. Нам нужно доехать.

Я уже чувствовала, как знак на руке откликается на саму Аделис. Не как на угрозу. Как на дальнее родство в узле. На вычеркнутую ветвь, которая слишком долго жила в стороне от света.

— Сколько? — спросила я.

Ровена моргнула.

— Что?

— Сколько времени?

— Несколько минут. Не больше. Если ты удержишь контакт и не дашь старому кругу забрать её глубже, она дотянет до следующей стоянки.

Каэлин смотрел на меня так, будто уже знал, что я отвечу. И именно это бесило его сильнее всего. Не моя готовность. То, что он опять не успевает закрыть меня собой раньше решения.

— Нет, — повторил он тише.

Я повернулась к нему.

— Да.

— Элинария…

— Я не она.

Слова вырвались резче, чем я хотела.

Он замолчал.

Мирэна медленно отвела взгляд.

Ровена — нет. Наоборот, в её лице мелькнуло что-то вроде мрачного уважения. Потому что это была правда, которую мы все держали в голове, но всё реже называли вслух. Я была не Элинария. Не Аделис. Не Севейна. И именно поэтому, возможно, ещё могла выбрать иначе.

— Не одна, — сказал наконец Каэлин. — Если будет контакт, я держу вас обеих в узле.

Ровена коротко кивнула.

— Это даже лучше.

— Для разнообразия, — мрачно сказал он, — рад, что хоть где-то моя упрямость вам полезна.

Мы отвели Аделис в тень у колодца, где было меньше тряски и больше пространства. Я опустилась рядом с ней на колени. Каэлин — с другой стороны. Ровена велела мне взять Аделис за руки, а ему — накрыть своей ладонью моё запястье с печатью и вторую положить ей на плечо.

Ничего магического внешне не происходило.

Сначала.

Потом жар пошёл под кожу.

Не резкий, как у сердца пламени. Более тонкий. Почти человеческий. Как если бы узел признал в Аделис не участницу ритуала, а раненую часть линии, которую теперь надо провести через новый контур, не ломая.

Я увидела очень коротко — не видением, а внутренним толчком — молодую женщину у зимнего павильона. Сильную. Упрямую. Со следом от пощёчины на щеке и взглядом, который не просит пощады. Потом — ту же женщину уже внизу, у камня, где её держат между жизнью и тенью, пока наверху переписывают книги так, будто её не существовало.

Аделис резко вдохнула.

Пальцы у меня в ладони сначала были холодными, почти мёртвыми. Потом — чуть теплее.

Каэлин не сказал ни слова. Но я чувствовала, как напряжены его руки, как осторожно он держит контур, не пытаясь подмять, не пытаясь повести силой. Просто удерживая.

Вот это и было новым.

Не хозяин. Щит.

Когда Аделис выровняла дыхание, Ровена тихо произнесла:

— Всё. Хватит.

Я сразу отпустила.

И только тогда поняла, что сама дышу так, будто бежала.

Каэлин убрал руки не сразу. Сначала убедился, что Аделис уже держится. Потом очень медленно отстранился от меня, и это движение почему-то обожгло сильнее, чем весь жар узла.

— Всё? — спросил он у Ровены.

— На время. До следующей большой остановки дотянет.

Тарвис, стоявший в стороне и делавший вид, будто разглядывает лес, пробормотал:

— Если кто-то когда-нибудь скажет, что в северном роду скучно, я его убью.

Мирэна неожиданно тихо ответила:

— Сначала до столицы доживи. Потом убивай кого хочешь.

Мы снова тронулись.

Но теперь дорога изменилась.

Не внешне — всё те же лес, иней, холмы, старая накатанная колея. Изменилось внутри каравана. После сцены у колодца все увидели ещё одну грань нового узла: он уже не просто связывал нас с Каэлином. Он начал перестраивать вычеркнутые связи линии крови. Это было слишком опасно и слишком ценно одновременно. А значит, если враги узнают, что Аделис жива и откликается на меня через новую форму, на нас обрушатся ещё жёстче.

К полудню небо затянуло.

Начал сыпать мелкий сухой снег, почти пыль. Он не мешал дороге, но делал всё вокруг размытым и одинаковым. Именно в такую погоду удобно устраивать новую сцену.

Я почувствовала это почти сразу. Сначала — как нервное раздражение. Потом — как знакомое ощущение чужой подготовки. Слишком тихий тракт. Слишком пустая дальняя дорога. Слишком долго никого навстречу. Даже для восточного объезда.

— Что? — спросил Каэлин, заметив, как я оглянулась.

— Не знаю. Но мне это не нравится.

— Мне тоже, — коротко ответил он. — Тарвис!

Старик поравнялся с нами.

— Да?

— След впереди?

— Пока чисто. Но левый овраг слишком удобный. Я бы там и ждал, если бы хотел.

— Обходим.

— Уже думал об этом.

Мы свернули с основной колеи чуть правее, ближе к гряде мёрзлых кустов. Кареты пришлось вести медленнее, зато обзор стал лучше. И именно тогда впереди появилась фигура на дороге.

Женщина.

Одна.

В светлом плаще, без лошади, почти по колено в снегу, как будто вышла из леса только сейчас. Стояла посреди пути, не махала руками, не звала на помощь. Просто ждала.

У меня по спине пошёл ледяной ток.

Не потому, что я узнала её.

Потому, что фигура была слишком похожа на меня.

Та же высота. Те же волосы, выбившиеся из-под капюшона. Тот же силуэт в дороге.

— Не останавливать! — резко сказала я.

Тарвис уже понял.

— Вперёд!

Но поздно.

Женщина сорвала капюшон, и я увидела лицо.

Не моё.

Почти.

Слишком похоже на Элинарию, чтобы это было случайно, и слишком чужое в глазах, чтобы быть правдой. Ложная невеста. Вторая попытка опозорить. Или, точнее, разрушить меня так, как умеет дом: подменой, сценой, ударом по репутации, а не только по телу.

— Что за… — выдохнул Тарвис.

В следующую секунду «женщина» выхватила из складок плаща свёрток и швырнула его прямо под копыта первой лошади.

Грянул не взрыв. Хуже.

В воздух взметнулось облако тёмного порошка. Лошади заржали, шарахнулись, одна карета резко дёрнулась вбок. Люди закричали.

— Маски! Ткань на лица! — рявкнул Каэлин.

Я успела закрыть рот и нос плащом. Запах порошка ударил даже сквозь ткань — горький, липкий, знакомый по галерее. Настойка. Не для убийства. Для дезориентации. Для слабости. Для красивого падения на глазах у всех.

Разрушить её второй раз.

Не вышло у алтаря — попробуем на дороге.

«Женщина» уже бежала назад к лесу. Двое наших сорвались следом. Тарвис выругался и рванул к первой карете, где лошади вставали на дыбы.

Каэлин схватил поводья моего коня и резко увёл в сторону от облака.

— Дышишь?

— Да.

— Голова?

— Пока нормально.

Он посмотрел на меня слишком внимательно.

И я вдруг поняла: да, это и было рассчитано на нас обоих. Не только на меня как цель. На него как на мужчину, который уже начал делать из меня ось, а значит, будет реагировать на угрозу резко, почти бездумно. Снова выбьется из строя. Снова потеряет контроль. Снова поведёт людей не как лорд, а как тот, кто боится за одну женщину.

Я стиснула зубы.

Нет.

На этот раз нет.

— Не гонитесь сами, — сказала я резко. — Это приманка.

Он уже смотрел в сторону леса, куда умчались двое наших за ложной невестой.

— Я и не собирался.

— Лжёте.

Он перевёл взгляд на меня и очень тихо, зло ответил:

— Да. Собирался.

— Вот именно поэтому я и говорю. Это был удар не по дороге. По вам. Чтобы вы сорвались.

Тишина длилась не больше секунды. Потом он коротко кивнул.

— Тарвис! Назад людей! Живыми не брать, если уводят!

Старик уже понял и рявкнул в ответ. Свист. Короткий условный крик. Из леса донеслось ругательство, потом сигнал возвращения.

Порошок оседал. Первая карета всё же удержалась, только одну лошадь пришлось срочно перестёгивать. Во второй Аделис опять стало плохо — не от яда, а от резкого срыва контура.

И я стояла среди этого снежного хаоса, вдыхая сквозь ткань горький запах настойки, и понимала: враги больше не просто режут нас документами или тайниками. Они учатся новой форме борьбы. Берут старый сценарий и подгоняют под дорогу, под столицу, под внешний мир.

Ложный любовник уже был.

Теперь — ложная невеста.

В следующий раз они попытаются сделать из меня не жертву дома, а опасную женщину, которая сама несёт хаос.

И именно это мы должны будем пережить при дворе, где такие версии любят особенно сильно.

Когда первые люди вернулись из леса ни с чем, Каэлин подъехал ко мне ближе.

— Ты была права.

— Знаю.

— Ты иногда наслаждаешься этим слишком заметно.

— Неправда. Я просто устаю быть окружённой мужчинами, которые благодарят меня только после того, как чуть не сделали ровно ту глупость, от которой я их остановила.

Он выдохнул почти смеясь, несмотря на всё. Потом посерьёзнел.

— Они попытаются ещё.

— Да.

— И уже не только дом.

— Да.

— Значит, дальше едем без остановок до Трёх Камней.

Я кивнула.

Потом посмотрела на дорогу впереди и вдруг очень ясно поняла: то, что случилось сейчас, было всего лишь пробой пера. Маленькой постановкой перед большой сценой.

Во дворе, в зале, в сердце пламени, в архивах — всё это было только подготовкой.

Настоящая попытка разрушить меня второй раз начнётся там, где есть публика покрупнее рода.

При дворе.

И когда это случится, мне придётся выдержать не только их ложь.

Но и себя — если снова захочется спрятаться за Каэлина как за щит.

Нет.

Этого я себе уже не позволю.