Попаданка в тело опозоренной невесты

Глава 26. Ночь признаний и запретов

После слов о той, кого считают мёртвой, в комнате стало холоднее, чем от открытого окна.

Аделис.

Имя, которое до этого жило только в вычеркнутых строках, тайниках, схемах и чужих записях, вдруг стало почти живым. Не легенда. Не неудачная попытка. Женщина, которая, возможно, всё это время не была мертва и каким-то образом держалась рядом с реестром, клятвой или хотя бы с последним её ключом.

Тарвис первым нарушил тишину:

— Если это правда, то дом гнилее, чем я думал.

— А вы думали, у него уже есть дно? — устало спросила Мирэна.

Каэлин не ответил никому из них. Он смотрел на Ровену.

— «Старуха без цепи», — сказал он очень тихо. — Значит, не вы.

Ровена даже не попыталась обидеться.

— Я и не говорила, что у меня в руках всё. Только вход и часть печати. Не больше.

— Аделис жива? — спросила я.

Старая женщина посмотрела на меня дольше, чем раньше.

— Не знаю. И это, к сожалению, правда. После её «исчезновения» я была ещё слишком молода, чтобы меня подпускали к полной схеме. Я знала только, что её не похоронили как остальных. Её убрали из книг и из разговоров. А это всегда хуже смерти.

— Где её могли держать? — спросил Тарвис.

— Если живой — не в главных крыльях, — ответила Ровена. — Слишком заметно. Скорее, в старом нижнем контуре. Там, где хранили неудачные результаты, закрытые записи и людей, которых нельзя было выпустить, но и убить было опасно.

У меня по коже пошёл холод.

Неудачные результаты.

Так они говорили о женщинах.

Каэлин резко спросил:

— Почему вы молчали об этом до сейчас?

— Потому что не была уверена, — отрезала Ровена. — И потому что если бы назвала её при Эйрине раньше времени, он бы выжег весь след дотла.

Это было разумно. И мерзко одновременно.

— Значит, у нас два пути, — сказала я. — Либо сразу искать Аделис. Либо вниз, к сердцу северного пламени.

— Не два, — возразила Мирэна. — Один. Если узел не стабилизировать, у вас просто не останется времени искать никого. Дом начнёт бить по кругам быстрее, чем мы разберёмся, кто из мёртвых не умер.

Это тоже было правдой.

Тишина тянулась всего несколько секунд, но в ней уже успели сложиться все варианты. И все были плохими.

Каэлин принял решение первым:

— Сначала сердце северного пламени.

Я не спорила.

Не потому, что перестала сомневаться. Потому что чувствовала то же. Под кожей, под знаком, под самой мыслью. Дом уже шёл к следующей точке. Мы больше не выбирали удобное. Только менее разрушительное.

— Тогда быстро, — сказала я. — Но перед спуском мне нужны две вещи.

Все посмотрели на меня.

— Первая: никто больше не принимает решений о жертве без второго. Ни вы, — я посмотрела на Каэлина, — ни я. Ни под видом долга, ни под видом спасения.

Он не отвёл взгляда.

— Согласен.

— Вторая: если Аделис жива и каким-то образом связана с реестром, мы ищем её сразу после стабилизации. Не потом, не когда-нибудь. Сразу.

— Согласен, — повторил он.

И только после этого я поняла, насколько мне был нужен этот ответ. Не красивый. Короткий. Чёткий. Без обходных слов.

Ровена медленно кивнула.

— Хорошо. Тогда идём через северную библиотеку. Главный спуск всё ещё должен работать, если Эйрин не успел запечатать его окончательно.

— А если успел? — спросил Тарвис.

— Тогда у нас останется мой проход, — сказала она. — И он вам не понравится.

— Меня в этом доме уже мало что может удивить, — буркнул он.

— Ошибаетесь, — спокойно ответила Ровена.

Северная библиотека была пустой.

Не просто без людей. Как будто сама задержала дыхание, пока замок наверху жил музыкой, страхом и притворством. Высокие тёмные шкафы, узкие лампы, запах кожи, пыли и старой бумаги. Свет здесь был мягче, и от этого всё казалось ещё опаснее — будто место любит тишину не потому, что в ней хорошо читать, а потому, что здесь давно прячут не книги, а решения.

Ровена подошла к дальней полке, где стояли родовые хроники. Не тронула ни одной книги. Вместо этого провела пальцами по резному краю дерева, нажала на неприметный металлический шип, и целая секция отъехала в сторону.

За ней открылся спуск.

Каменный. Узкий. Уходящий вниз под тем углом, от которого сразу хотелось вспомнить все плохие решения жизни.

— После вас, — сухо сказал Тарвис.

— Какой галантный север, — тихо бросила Мирэна.

— Замолчите обе, — устало сказал Каэлин.

И на этот раз я не удержалась от короткой кривой улыбки.

Спуск был длиннее, чем я ожидала. Здесь пахло не сыростью, а сухим жаром, железом и чем-то минеральным, как если бы под замком действительно шла жила, не вода, а огонь. С каждым шагом брачный знак на руке становился теплее. Не болезненно. Почти как пульс рядом с кожей. И рука Каэлина в моей ладони отвечала тем же.

В какой-то момент мы оказались достаточно далеко от остальных. Ровена и Мирэна шли впереди, Тарвис с людьми — на пролёт выше, проверяя боковые ниши. Свет от факелов дробился о стены. И именно в этой полутишине Каэлин негромко сказал:

— Ты всё ещё дрожишь.

— Это претензия?

— Наблюдение.

— Тогда вы тоже.

Он коротко посмотрел на меня.

— От боли в плече.

— Лжёте.

— Слишком уверенно.

— Я уже умею различать ваш голос, когда вы врёте себе.

Это прозвучало слишком близко. Слишком лично. Почти как то, что могло бы быть сказано не в подземелье перед сердцем древней клятвы, а ночью в комнате, где двое наконец перестают притворяться.

Он не ответил сразу. Потом очень тихо сказал:

— Хорошо. Не только от плеча.

Я сглотнула.

— От чего тогда?

Он медленно выдохнул.

— От того, что всё идёт слишком быстро. И слишком глубоко. И я уже не уверен, где заканчивается дом и начинаюсь я. Или ты.

Это была, пожалуй, самая страшная его честность за этот день.

И моя тоже пришла почти сразу:

— Я боюсь того же. Но ещё сильнее боюсь, что потом кто-то назовёт всё между нами всего лишь правильно сложившейся схемой.

Он остановился на секунду. Не полностью. Так, что я тоже была вынуждена остановиться.

Остальные уже ушли на несколько шагов вперёд, не замечая нашего короткого выпадения из общего ритма.

— А если это не «всего лишь»? — спросил он тихо.

Я подняла на него глаза. В узком свете факела лицо у него было жёстким и уставшим одновременно, а взгляд — слишком живым для человека, который привык не верить.

— Тогда это будет очень неудобное время, чтобы признаться, — сказала я.

— У нас весь брак начался в неудобное время.

— Справедливо.

На секунду мне показалось, что он сейчас меня поцелует.

Не потому, что здесь красиво. Не потому, что момент требует. Наоборот — потому что всё слишком страшно, чтобы дальше делать вид, будто между нами только рука к коже ради клятвы.

Но он не сделал этого.

И я тоже.

Потому что оба поняли одно и то же: если сейчас шагнуть туда, а через минуту нас разорвёт или дом исказит это своим узлом, то потом мы сами не простим себе ни времени, ни причины.

Вместо этого он медленно коснулся лбом моего виска.

Всего на одно короткое мгновение.

Тепло. Сдержанно. Почти невыносимо нежно именно из-за сдержанности.

И тут же отстранился.

— После, — сказал он очень тихо.

— Если будет это «после», — так же тихо ответила я.

— Будет.

Вот это уже было обещание. Опасное, глупое и, возможно, единственное, за что я сейчас действительно могла держаться.

Сверху послышался голос Тарвиса:

— Милорд! Быстрее! Здесь боковой разлом!

Мы сорвались с места одновременно.

Внизу нас ждала не дверь.

Зал.

Небольшой, круглый, вырезанный прямо в теле скалы. По стенам шли металлические жилы, словно корни, вросшие в камень. В центре — провалённая чаша или колодец, из глубины которого бил сухой красноватый свет. Не пламя в обычном смысле. Что-то гуще. Стабильнее. Как если бы сам север под замком научился гореть без дыма.

Сердце северного пламени.

Даже стоя на пороге, я почувствовала, как отклик внутри меня поднимается резко и мощно. Не в голову, как видения. В грудь. В кости. В саму кровь.

— Господи… — выдохнула Мирэна.

— Не он, — тихо сказала Ровена. — Здесь всегда было ближе к земле, чем к небу.

У самого края огненной чаши стояла каменная арка. А под ней — фигура.

Женщина.

Худая. Очень бледная. В длинном тёмном платье старого кроя. Волосы — седые, но лицо всё ещё хранило черты, которые могли когда-то быть красивыми. Она не была старой в том смысле, как Ровена. Она была как человек, которого слишком долго держали вне времени. Ни жива как надо. Ни мертва как положено.

Аделис.

Я поняла это раньше, чем она подняла голову.

Она смотрела не на всех. Только на нас с Каэлином. На наши руки. На свет печати, уже проступающий сквозь кожу.

И когда заговорила, голос был сухим, почти надломленным, но очень ясным:

— Наконец-то вы пришли вдвоём.

Никто не двинулся.

Тарвис первым нарушил тишину:

— Значит, и правда жива.

Аделис медленно повернула к нему голову.

— Не называй это жизнью, старый человек. Это всего лишь очень долгая отсрочка.

У меня внутри всё сжалось.

— Вас держали здесь? — спросила я.

Она улыбнулась. Странно. Горько.

— Сначала да. Потом я осталась сама. Потому что сверху все слишком боялись решить, что делать с женщиной, которая сорвала им половину схемы и всё равно не умерла до конца.

Каэлин шагнул чуть вперёд.

— У вас реестр?

Она посмотрела на него так внимательно, будто искала в его лице кого-то из прошлого.

— У меня последняя часть. Та, за которую и правда убивают. Не листы с правилами. Сердцевина. Подтверждение, что дом изначально не имел права владеть узлом так, как это делал твой отец и его предшественники.

Ровена очень тихо закрыла глаза.

— Я так и думала, — сказала она.

— Тогда отдайте, — жёстко сказал Каэлин.

Аделис усмехнулась почти без сил.

— Как вы все любите это слово. «Отдайте». Будто я ждала под скалой десятки лет только для того, чтобы вручить правду первому мужчине с правильной фамилией.

Я невольно выдохнула — почти от облегчения. Живая. Злая. И всё ещё не готовая ложиться под чужой приказ. Хороший признак.

— Не ему, — сказала я. — Нам.

Она перевела взгляд на меня.

Вот тут в её лице что-то дрогнуло.

— Да, — тихо сказала она. — Именно поэтому я ещё разговариваю.

Красноватый свет из чаши начал подниматься выше. Жилы на стенах вспыхивали одна за другой. Дом уже чувствовал близость развязки.

Аделис медленно достала из складок платья плоский, потемневший от времени пакет из вощеной ткани.

— Здесь правда, от которой клятва уже не сможет притворяться благородной, — сказала она. — Но открыть её можно только внутри узла. Перед сердцем пламени. И только если вы оба уже решили, кто вы друг другу без дома.

Повисла тишина.

Ночь признаний и запретов ещё не закончилась.

Она только спустилась ниже.