Попаданка в тело опозоренной невесты

Глава 32. Кровь под королевской мантией

После Риана стало окончательно ясно: двор не ждёт нас как спаситель. Двор ждёт материал.

Не истину. Не справедливость. Материал для разделки сильного северного рода, который слишком долго варил свою клятву в закрытом котле и теперь треснул. А если при этом можно ещё и прибрать к рукам новую форму узла — тем более.

Мы остались в той же комнате ненадолго. Тарвис ушёл распорядиться о Риане и о поиске Марна у западной стены под зимним садом. Мирэна молча перелистывала копии, которые принёс Белтер. Ровена сидела у камина, не притворяясь больше ни слабой старухой, ни хозяйкой тени. Аделис вообще не поднималась наверх — после сердца северного пламени она осталась в нижнем контуре, и это почему-то казалось правильным. Слишком долго её держали под домом, чтобы она вдруг стала частью светского совета в гостиной.

Каэлин стоял у стола и смотрел на металлическую пластину Риана.

«А — для слуха. К — для власти. Э — для узла. При срыве — вести через двор.»

— «К» — это корона? — спросила я.

Мирэна медленно кивнула.

— Или королевская палата, действующая в тени короны. Для тех, кто пишет такие схемы, разницы почти нет. Если внешний круг уже был в игре, значит, часть двора знала о внутренней клятве не как о сказке. Как о ресурсе.

— И они были готовы взять меня, если дом не удержит, — сказала я.

— Да, — спокойно ответила Ровена. — Не как леди. Как носительницу опасного узла, которую можно либо запереть при короне, либо использовать иначе.

Каэлин резко сжал пластину в руке.

— Не выйдет.

— Хотелось бы, — сказала Мирэна. — Но выйдет или нет, зависит от того, с чем вы туда приедете. Если со скандалом — вас раскатают. Если только с болью женщин — пожалеют красиво и заберут власть. Если только с узлом — объявят угрозой. Вам нужна кровь, документы и имена под одной крышей.

— Кровь? — переспросила я.

Ровена подняла глаза.

— В переносном смысле — да. Но и в прямом, боюсь, тоже. Королевская палата любит, когда за документами стоят живые свидетели и явные преступления. Одних реестров может оказаться мало. Слишком многое можно назвать внутренним безумием северного рода.

Я почувствовала, как внутри снова стягивается узел.

— Значит, им нужен будет показательный виновник.

— Или показательная виновница, — тихо ответила Мирэна.

Повисла тишина.

Потому что это снова вело к женщине как к удобному носителю вины. Если двор поймёт, что старые хранительницы были частью механизма, будет слишком соблазнительно свалить всё на «женскую тёмную линию» и оставить мужской род почти чистым. А если наоборот — на Эйрина одного, то дом опять выкрутится, назвав всё безумием одного старика.

Нет.

Правда была шире. И именно поэтому опаснее.

Каэлин заговорил первым:

— Нам нужны полная карта круга, прямые участники, свидетели и доказательство, что внешняя палата уже касалась дела раньше.

— Да, — сказала я. — И ещё нам нужно доехать до двора раньше, чем они сами получат версию от дома.

Он коротко кивнул.

— Значит, выезд на рассвете.

— Слишком поздно, — возразил Тарвис, входя без стука. — У западной стены следы свежие, но Марна там уже нет. Нашли только кровь и внутренний жетон служителей. Похоже, его забрали свои же. И ещё… — он бросил на стол маленькую печать из тёмного воска, — у него была вот эта дрянь.

Мирэна резко побледнела.

— Надломанная лилия.

Вот она.

Не слух. Не догадка. Не далёкая корона.

Конкретный знак той самой внешней палаты.

— Значит, двор уже внутри замка, — сказал Каэлин.

— Или был здесь недавно, — поправил Тарвис. — Но разницы почти нет.

Я взяла печать двумя пальцами. Надломанная лилия была выдавлена чётко, почти изящно. Такой знак ставят не на грубые приказы. На документы, которые должны пройти тихо и быть узнаны только нужными людьми.

— Это не просто заинтересованность, — сказала я. — Это координация. Кто-то при дворе вёл нити давно. Возможно, ещё со времён Аделис.

Ровена очень медленно кивнула.

— Да. И вот это уже кровь под королевской мантией. Не только север виноват. Север оказался удобным местом для старого опыта, потому что слишком далеко, слишком гордо и слишком замкнуто. Но если лилия здесь, значит, кто-то в столице не боролся с этой мерзостью, а ждал удобного момента.

— Или кормил её, — тихо сказала я.

Каэлин перевёл взгляд на меня.

— Тоже да.

В комнате стало холоднее. Не от ночи. От масштаба.

До этого всё ещё можно было думать, что есть дом и есть внешний двор, который однажды поможет вытащить гниль наружу. Теперь стало ясно: наружи как чистого пространства не существует. Есть только следующий круг игроков, где за нашей правдой уже сидят свои охотники.

— Кто именно при дворе? — спросил Тарвис.

Мирэна ответила сразу:

— Если знак подлинный, то это следственная палата при короне. Но надломанная лилия — не общий знак, а личная метка одного из старших секретарей. Такие не ставят на всё подряд. Только там, где хотят оставить внутренний след для своих.

— Имя, — сказал Каэлин.

Она помедлила.

— Если память не врёт, раньше этой меткой пользовался Эстев Ранн. Человек, который любит не открытые процессы, а дела на стыке семей, магии и политической выгоды.

— Он жив? — спросила я.

— Очень, — сухо ответила Мирэна. — И, к сожалению, считается умным.

— Хорошо, — сказал Каэлин. — Значит, во двор мы идём не на общий суд. Мы идём к человеку, который уже может считать, будто знает нашу историю лучше нас.

Это было неприятно, но правильно.

Я подошла к столу ближе.

— Тогда нам нужно не просто защищаться. Нам нужно самим определить первую версию. Иначе он сделает из меня нестабильную угрозу, из вас — мужчину, не справившегося с родом, из Эйрина — удобного безумца, а из всей клятвы — редкий ресурс под контроль короны.

Тарвис посмотрел с уважением, которое почти прятал.

— Вот поэтому я и люблю, когда женщину в доме наконец перестают считать украшением.

— Не привыкайте, — буркнула я.

Каэлин неожиданно сказал:

— Нет. Пусть привыкают.

Тишина после этой фразы была короткой, но тяжёлой.

Не потому, что прозвучало красиво. Потому, что он сказал это при всех. Не в полумраке коридора. Не наедине. Перед Ровеной, Мирэной, Тарвисом. И все услышали: он уже не собирается прятать моё место рядом с собой за словом «обязанность».

Ровена чуть прикрыла глаза, как человек, который наконец видит внука не только как носителя линии, но и как мужчину, переставшего бояться собственной близости.

Мирэна отвела взгляд первой.

А я вдруг поняла, что времени на это чувство почти нет. И именно поэтому оно так ранит.

— Что с Эйриным? — спросила я, возвращая нас к делу.

— Жив, — ответил Тарвис. — Зол, но жив. Молчать не будет, если его везти в столицу как пленника. Но в замке оставлять его тем более нельзя.

— Берём, — сказал Каэлин.

— И Ровену? — спросил Тарвис.

Старая женщина даже не дрогнула.

— Если оставите меня здесь, кто-нибудь из ветвей попытается либо убить, либо спрятать. Так что да. Берёте.

— Мирэну тоже, — сказала я.

Она резко подняла голову.

— Меня?

— Да. Вы слишком многое знаете о боковых печатях. И слишком многие захотят, чтобы вы до двора не доехали.

Каэлин коротко кивнул.

— Согласен.

Мирэна горько усмехнулась.

— Надо же. Когда-то я мечтала, чтобы меня признали полезной для дома. А теперь полезность звучит как приговор.

— В этом доме почти всё долго звучало как приговор, — ответила я.

Тарвис подошёл к карте на стене.

— Если выезжать к двору, главный тракт отпадает. Там нас будут ждать слишком очевидно. Есть восточный объезд через старую заставу. Дольше на полдня, но меньше глаз.

— Поедем там, — сказал Каэлин.

— А люди? — спросила Мирэна. — Род? Ветви? Зал?

Он обернулся к окну, за которым ещё горел Зимний зал.

— К утру замок будет запечатан. Старшие — под охраной. Младшие — в круглом дворе, без права покидать стены. Кто чист — переживёт проверку. Кто нет — не моя проблема.

Жёстко.

Но сейчас иначе и нельзя.

Потому что двор не пожалеет никого, кто покажется слабым или нерешительным. А значит, ещё до выезда надо было стать для рода не тонущей ветвью, а режущим лезвием.

— Тогда мне нужно написать три письма, — сказала я.

Все посмотрели на меня.

— Какие? — спросил Каэлин.

— Первое — Норе. Список того, что спрятать и кому не доверять в замке после нашего отъезда. Второе — матери Элинарии. Коротко. Без правды. Но так, чтобы она не сломалась до суда. И третье — брату. Чтобы не делал глупостей и не пытался умереть красиво из мужской чести раньше времени.

Тарвис хмыкнул.

— Удивительно практичный набор.

— Я же сказала: слабой ко двору не поеду.

Каэлин смотрел на меня так, будто хотел сказать что-то ещё. Личное. Не для всех. Но не сказал.

Вместо этого произнёс:

— Тогда час на сборы. Потом выезд.

Я кивнула.

Ровена медленно поднялась.

— И ещё одно. Если во дворе или при дворе почувствуете горькую розу с ладаном — не удивляйтесь. Значит, там уже ждут не только вас, но и те, кто умеет носить старый круг под новой мантией.

— То есть кровь под королевской мантией — не образ, — сказала я.

— Нет, дитя. Это преемственность.

Когда все начали расходиться, Каэлин задержал меня у двери.

На секунду.

Всего на секунду.

— Ты правда сможешь? — спросил он тихо.

— Что именно?

— Войти в столицу после всего этого и не дать им сделать из тебя слабое место.

Я посмотрела на него прямо.

— Только если вы не позволите им сделать слабое место из нас обоих по отдельности.

Он медленно кивнул.

— Не позволю.

Опять обещание.

Опять опасное.

И всё же именно оно сейчас держало лучше любого камня под ногами.

Потому что кровь под королевской мантией уже тянулась к нам.

А значит, следующая ошибка будет не семейной.

Столичной.