Попаданка в тело опозоренной невесты

Глава 14. Муж, который привык не верить

После этих слов в комнате будто стало меньше воздуха.

Я всё ещё держала в руках обгоревший лист, а внутри уже слишком ясно складывалось то, что раньше казалось только угрозой из чужих писем. Если сила действительно может перейти в парный узел, где главной станет женщина, то Эйрин боялся не просто меня. Он боялся нас двоих вместе. Того, что его старая схема — покорная невеста, нужная кровь, дом как хозяин — сломается именно на сыне.

Каэлин протянул руку и забрал у меня лист. Осторожно, но быстро. Как будто не хотел, чтобы я держала эту вещь слишком долго.

— Разлучить пару немедленно, — произнёс он глухо. — Значит, вы и это предусмотрели.

Эйрин смотрел на него спокойно.

— Не я. Те, кто составлял первичные записи о клятве.

— А вы просто с готовностью продолжили.

— Я продолжил то, что удерживало север от распада.

— Нет, — резко сказал Каэлин. — Вы продолжили то, что делало вас хозяином чужих судеб.

Эйрин шагнул из-за стола и остановился напротив сына. Они стояли так близко, что по комнате словно прошла невидимая линия — старая и новая власть, один и тот же род, две воли, которые уже не могли существовать под одной крышей как раньше.

— Ты говоришь так, будто уже победил, — тихо произнёс Эйрин. — А на деле даже не знаешь, сможешь ли удержать её, когда отклик пойдёт глубже.

Я подняла голову.

— Меня не нужно удерживать.

Он перевёл взгляд на меня.

— Все вы так говорите до первой настоящей волны.

Слова ударили слишком точно. Потому что первая настоящая волна уже была — в нижнем доме, когда через камень и кровь ко мне пришла память первой жены. И я не знала, что будет со второй, третьей или десятой.

Каэлин заметил, как на секунду дрогнуло моё лицо, и сразу встал чуть ближе. Не загораживая. Просто сместившись так, что Эйрин это тоже увидел.

— Хватит, — сказал он.

Эйрин прищурился.

— Вот как? Уже начал становиться щитом?

— Я начал видеть, что вы делали с теми, кого должны были защищать.

— Защищать? — в голосе отца впервые прозвучало настоящее раздражение. — Я растил тебя не для красивых слов. Дом Арденов никогда не держался на нежности. Только на тех, кто умеет принимать цену.

— А я, видимо, наконец понял, что цена была назначена не тем людям.

Повисла тишина. Очень тяжёлая. И я вдруг ясно почувствовала: это не просто спор. Каэлин говорит с ним так впервые. Не как сын, который всё ещё ждёт разрешения от сильного отца. А как мужчина, который уже переступил внутреннюю черту и теперь сам решает, что считать долгом.

Тарвис тоже это видел. Его лицо стало каменным.

— Милорд, — тихо сказал он, — бумаги надо забирать. Всё. Сейчас.

Эйрин усмехнулся.

— Забирайте. Я уже давно не храню главного в папках.

— А где храните? — спросила я.

Он посмотрел прямо на меня.

— В памяти тех, кто понимает, что север нельзя перестроить разговорами о справедливости.

— Значит, вы плохо меня слушали, — ответила я. — Я не собираюсь говорить с севером о справедливости. Я собираюсь не дать ему больше жрать женщин ради вашей власти.

На этот раз он не улыбнулся. И я поняла: вот теперь задело по-настоящему.

Один из людей Каэлина начал быстро складывать в мешок папки, тетради и свитки со стола и полок. Тарвис сам проверил второй шкаф. Нашёл ещё металлическую шкатулку, старый реестр и маленький кожаный футляр с печатями. Эйрин не мешал. Просто стоял и смотрел, как из его рук уходит часть старого устройства дома. Слишком спокойно. И именно это было опаснее всего.

— Он что-то недоговаривает, — сказала я тихо, не сводя глаз с Эйрина.

Каэлин ответил так же тихо:

— Разумеется.

— И знает больше о том, что будет со мной.

— Знает.

— И вас это не тревожит?

Он посмотрел на меня резко.

— Меня тревожит всё с того момента, как я увидел эту печать на твоей руке.

Впервые он сказал это так прямо.

Я не успела ответить.

Потому что брачный знак под рукавом вдруг снова ожил. Не так резко, как раньше. Сначала — тяжёлым теплом. Потом — пульсом, идущим прямо в ладонь. Я сжала пальцы, но было поздно. Камень на шее тоже нагрелся.

Эйрин увидел это мгновенно.

— Вот, — сказал он почти удовлетворённо. — Начинается.

Каэлин повернулся ко мне всем телом.

— Что чувствуешь?

— Тепло… нет, не только… будто что-то тянет, — выдохнула я. — Куда-то вниз. Внутрь.

Сорена здесь не было, и от этого стало хуже. Никто не объяснял, что норма, а что уже опасность. Только Эйрин стоял с таким выражением лица, будто ждал именно этой минуты.

— Не слушайте его, — сказал Тарвис. — Уходим.

Но я уже чувствовала другое.

Не видение. Зов.

Странный, глухой, идущий будто не из комнаты, а из-под пола, из камня самого дома. Сила, память, клятва — не знаю, как назвать. Только она была реальной. И становилась сильнее.

— Здесь что-то есть, — сказала я. — Ниже.

Эйрин медленно склонил голову.

— Разумеется.

— Что под домом? — резко спросил Каэлин.

Отец не ответил сразу.

— Старое хранилище клятвы, — произнёс он наконец. — Место, где фиксировали первичный союз. Я не собирался вести вас туда так рано.

— Но теперь рады? — спросила я сквозь сжатые зубы.

— Теперь это уже не вопрос моей радости.

Каэлин шагнул к нему вплотную.

— Ведите.

— Нет.

— Что?

— Если она войдёт туда сейчас без подготовки, отклик может стать необратимым.

У меня внутри всё сжалось ещё сильнее.

— Что значит необратимым?

Эйрин посмотрел на меня спокойно.

— Это значит, что после этого вы уже не сможете делать вид, будто брак — просто бумага и кольцо. Узел закрепится глубже.

Я перевела взгляд на Каэлина. Он уже понял то же, что и я: нас снова пытаются поставить перед выбором, в котором оба варианта чужие и оба выгодны не нам.

— Значит, вы поэтому ждали? — спросил он. — Чтобы довести её до порога и заставить сделать шаг в нужное вам место?

— Я ждал, чтобы увидеть, какой именно ответ даст печать, — сказал Эйрин. — Теперь вижу.

— И что видите? — спросила я.

Он сделал маленькую паузу, почти наслаждаясь ею.

— Что ты опаснее, чем я рассчитывал. И что мой сын уже слишком быстро начал смотреть на тебя не как на обязанность.

Тишина в комнате стала невыносимо плотной.

Тарвис отвернулся к окну. Один из всадников сделал вид, что занят ремнём на мешке. А у меня внутри всё резко и зло дёрнулось. Не от смущения. Оттого, что Эйрин вообще решил иметь право произносить это вслух.

Каэлин заговорил первым. Очень тихо. И от этого страшнее:

— Ещё раз попробуете судить, как я смотрю на собственную жену, и дальше вы будете говорить уже не со мной, а с людьми, которые закрепят на вас цепи.

Эйрин не отступил.

— Вот об этом я и говорю. Ты уже внутри узла глубже, чем должен был.

— А вы уже слишком давно внутри своей мерзости, чтобы отличать одно от другого.

Я видела, как у Каэлина дрожит напряжение в руках. Не слабость. Усилие сдержаться и не снести отца прямо сейчас. И почему-то именно в этот момент поняла о нём одну очень простую вещь.

Он привык не верить.

Не только мне. Не только дому. Вообще никому.

Потому что так вырос. Среди недосказанности, контроля, старой власти и мужчин, которые называли насилие порядком. И сейчас ему приходится не просто искать правду. Ему приходится ломать способ собственного существования.

Наверное, именно поэтому он так долго цеплялся за холод.

— Каэлин, — сказала я негромко.

Он не сводил глаз с отца.

— Что?

— Посмотрите на меня.

Он повернул голову не сразу. Но всё-таки повернул.

— Это не ваша ошибка, — сказала я тихо, чтобы слышал в первую очередь он. — То, что вы не знали всё раньше.

Лицо у него осталось каменным. Но в глазах на миг мелькнуло что-то живое. И очень уставшее.

— Не сейчас, — ответил он так же тихо.

— Именно сейчас, — сказала я. — Потому что он этого и хочет. Чтобы вы сорвались либо в ярость, либо в вину.

Эйрин, конечно, услышал. И усмехнулся.

— Вот она уже и направляет тебя.

— Нет, — сказала я, не оборачиваясь к нему. — Просто в этой комнате кто-то должен уметь думать без вашей заразы.

Каэлин медленно выдохнул. Потом отступил на полшага от отца. Этого хватило. Напряжение не исчезло, но стало управляемым.

— Хорошо, — сказал он уже ровнее. — Тогда иначе. Вы либо прямо сейчас показываете вход в хранилище клятвы, либо я забираю все бумаги, вас самого, вашего писаря и к утру переворачиваю каждую каменную плиту в этом доме. Вы меня знаете. Я сделаю это.

Эйрин смотрел долго. Очень долго. Потом всё же ответил:

— Вход под часовней. Но не здесь. У главной северной резиденции.

Я резко нахмурилась.

— Вы лжёте. Я чувствую отклик здесь.

Он перевёл на меня взгляд.

— Потому что здесь хранится промежуточный узел. Рабочая комната, не сердце.

— Значит, под домом всё же есть что-то, — отрезала я.

Каэлин тоже уловил.

— Где?

Эйрин промолчал.

Тарвис, до этого молчавший, вдруг подошёл к камину и ногой отодвинул тяжёлый ковёр. Под ним, у самой стены, виднелась железная пластина, врезанная в камень.

— Нашёл, — сказал он мрачно.

На этот раз Эйрин впервые за всё время по-настоящему изменился в лице. Совсем немного. Но мне хватило. Значит, это было то, что он не хотел показывать.

Каэлин повернулся к одному из своих людей.

— Лом.

Через полминуты железная пластина уже поддалась. Под ней оказался узкий спуск вниз — каменные ступени, влажный тёмный воздух, запах старой воды и металла.

Зов под моей кожей стал сильнее.

Я шагнула ближе к отверстию и сразу почувствовала: да. Здесь. Что-то старое. Тяжёлое. Женское. И очень долго запертое.

— Туда я иду первой, — сказала я.

— Нет, — одновременно ответили Каэлин и Тарвис.

Я даже не удивилась.

— Я чувствую отклик. Вы — нет.

— Именно поэтому ты не идёшь первой, — отрезал Каэлин. — Если там ловушка, бьёт она по тебе.

— А если там память, тогда без меня вы увидите только камни.

— Значит, пойдём вместе, — сказал он.

Я подняла глаза.

— Вместе?

— Да. На этот раз — вместе. Хватит уже, чтобы тебя кто-то вёл одну в темноту.

Эйрин очень тихо усмехнулся.

— Вот и закрепляется узел.

Но сейчас мне было всё равно, что он увидел.

Потому что Каэлин сказал это не как хозяин. Не как тюремщик. Не как человек, которому просто велено следить за опасной женой.

Он сказал это как мужчина, который наконец выбрал сторону.

И этой стороной больше не был его отец.