Попаданка в тело опозоренной невесты

Глава 18. Женщина в чёрном бархате

Темнота ударила мгновенно. Не мягко, как бывает, когда догорает фитиль. Резко. Словно кто-то одним движением накрыл часовню глухим колпаком. Я успела только вдохнуть, а дальше уже слышала — не видела. Шорох у стены. Тяжёлый шаг. Дёрнувшийся воздух.

— Ко мне, — жёстко сказал Каэлин.

И в следующую секунду его рука уже нашла моё запястье.

Не наугад. Слишком точно. Словно в темноте он ориентировался по мне лучше, чем по комнате. Меня дёрнуло к нему, почти вплотную. Где-то справа выругался Тарвис, послышался глухой удар, что-то металлическое звякнуло о камень.

— Сзади! — крикнула Мирэна.

Слева мелькнул слабый отблеск — нож или короткий клинок. Каэлин среагировал раньше, чем я успела подумать. Толкнул меня себе за спину и встретил нападавшего плечом. Послышался глухой стон, треск дерева о стену, потом ещё один удар.

Я на ощупь нашла край скамьи, сорвала с неё тяжёлый подсвечник и в этот момент увидела вторую тень. Она двигалась не к Каэлину. Ко мне.

Я ударила не думая.

Металл попал во что-то твёрдое — в руку, плечо или челюсть, я не поняла. Кто-то сдавленно зашипел. Подсвечник выскользнул из пальцев, но нападавший качнулся.

— Элинария! — голос Каэлина прозвучал так, что у меня по спине пошёл холод.

— Я здесь!

— Не отходи!

Очень вовремя. Потому что в тот же миг брачный знак полыхнул под кожей, и часовня на долю секунды вспыхнула серебром. Коротко. Холодно. Но этого света хватило.

Четверо.

Один у двери, с арбалетом. Один сцепился с Тарвисом. Один уже лежал у алтаря, прижатый человеком Каэлина. И четвёртый — в чёрном капюшоне, слишком близко ко мне, с тонким клинком в руке.

И ещё кое-что.

На запястье этого четвёртого блеснул узкий серебряный браслет с выдавленным знаком, похожим на переплетённые ветви.

Тот же узор, что на нашей печати. Только грубее. Старее.

Слуга клятвы.

Свет исчез. Но я уже успела крикнуть:

— У него знак! На руке!

Каэлин врезался в этого человека так, будто ждал только направления. Клинок ушёл мимо. Нападавший попытался вывернуться, но Каэлин поймал его за локоть и с силой впечатал в колонну. Хрустнуло. Мужчина завыл.

В дверях щёлкнул арбалет.

— Вниз! — рявкнул Тарвис.

Я упала на колено почти одновременно с выстрелом. Болт ударил в камень над головой. Искры. Пыль. Один из людей Каэлина метнулся к стрелку, и в темноте завязалась короткая, грязная драка — без красивых движений, только рывки, хрипы и удары о стену.

Свечи вспыхнули снова сами. Не все. Три из семи. Но и этого хватило, чтобы часовня вынырнула из мрака пятнами света.

Нападавший у колонны был уже на полу. Каэлин держал его коленом в спину, заломив руку с браслетом. Тарвис прижимал к стене второго. Третий стонал у алтаря. Четвёртый — арбалетчик — не двигался.

Я выпрямилась, тяжело дыша. Мирэна сидела на скамье, бледная, но живая. Лекарь вжался в угол, явно не понимая, как оказался в центре такого кошмара.

— Жива? — бросил Каэлин, не глядя на меня.

— Да.

— Ранена?

— Нет.

Только после этого он посмотрел. Быстро. Цепко. И я снова увидела то, что в нём с каждым часом становилось всё опаснее: он уже не просто проверял, в порядке ли свидетель или фигура в игре. Он проверял меня как человека, потеря которого для него уже не была допустимым вариантом.

Это напугало и согрело одновременно. Отвратительное сочетание.

— Браслет, — сказала я. — Покажите.

Каэлин дёрнул пленника за руку. На запястье действительно был узкий серебряный обруч. Не украшение. Метка. На внутренней стороне — выжженный символ, похожий на половину брачного узла.

Тарвис тихо выругался.

— Стражи клятвы.

— Что? — резко спросил Каэлин.

— Я думал, их уже не осталось. Старые исполнители, которых держали не при доме, а при самом ритуале. Не слуги рода. Слуги механизма.

Мирэна закрыла глаза на секунду.

— Я же говорила. Ищите тех, кто служит не человеку.

Я подошла ближе к пленнику. Под капюшоном оказался мужчина лет сорока с серым лицом и холодными глазами. Ни паники, ни мольбы. Только злобная решимость.

— Кто вас послал? — спросила я.

Он посмотрел на меня и неожиданно усмехнулся.

— Никто. Мы служим не людям.

— Очень удобно, — ответила я. — Особенно когда нужно прятаться за чужими приказами.

— Ты не понимаешь, что с тобой происходит.

— Зато ты, видимо, понимаешь слишком хорошо.

Каэлин дёрнул его вверх за ворот.

— Ещё одно слово в таком тоне — и зубов станет меньше.

Пленник даже не моргнул.

— Уже поздно угрожать, милорд. Узел запущен. Женщина активна. Дом либо закрепит связь, либо потеряет силу окончательно.

Я почувствовала, как рядом со мной напрягся весь воздух.

— Дом ничего больше не будет закреплять через нас, — холодно сказал Каэлин.

Пленник перевёл на него взгляд почти с жалостью.

— Думаете, вас спросят?

И вот это было самое страшное.

Не наглость. Уверенность.

Значит, они и правда работали не как кучка наёмников. Как люди, убеждённые, что защищают устройство мира, а не чужое безумие.

— Что вы искали в тайнике? — спросила я.

— То, что не должно было попасть к тебе в руки.

— Ларец?

— И дневник.

— Где они?

Он промолчал.

Каэлин ударил его не кулаком. Открытой ладонью, коротко, точно, так, что голова пленника дёрнулась в сторону.

— Где?

— Уже не здесь, — ответил тот сквозь кровь на губе. — И не у старика.

Старика.

Значит, не у Эйрина? Или он так называл не его?

Я уловила это раньше других.

— Какого старика? — спросила я быстро.

Он понял, что проговорился. Сжал рот.

— Какого? — повторила я.

Тарвис резко повернулся ко мне.

— Ты думаешь…

— Да, — сказала я. — Эйрин не единственный старик в этой игре.

Каэлин всё понял мгновенно.

— Сорен.

В часовне стало тихо.

Слишком тихо.

Сорен. Старый лекарь. Спокойные руки. Человек, который слишком легко заговорил, слишком вовремя отдал тетрадь, слишком охотно указал на охотничий дом. Мы все решили, что он испугался и начал спасать себя. А если нет? Если он просто направил нас куда было нужно, пока в замке вычищали тайник и добирались до Мирэны?

— Твою мать… — выдохнул Тарвис.

Каэлин уже выпрямился.

— Двух живыми. Одного сюда к стражникам. Второго — в подвал под замок. Этого, — он встряхнул человека с браслетом, — я допрошу сам позже.

— А если Сорен уже ушёл? — спросила я.

— Тогда я найду, куда, — сказал он.

Это прозвучало так, что даже пленник впервые посмотрел на него чуть иначе. Не с жалостью. С насторожённостью.

Мирэна тихо заговорила со скамьи:

— Если это Сорен, он не побежит к главным воротам. Он уйдёт через нижний двор и старый травяной коридор к западному складу. Там была дверь для выноса лекарских ящиков, о которой почти никто не помнит.

Каэлин обернулся к ней.

— Откуда ты…

— Я жила в этом доме дольше, чем тебе хотелось бы помнить, — устало ответила она. — И да, если хочешь, можешь потом снова меня ненавидеть.

— Потом, — отрезал он. — Сейчас живи.

Она усмехнулась, но в этой усмешке уже не было привычной ядовитости. Только усталость и признание, что сегодня мы стоим на одной стороне, даже если никому из нас это не нравится.

Каэлин сделал шаг ко мне.

— Ты идёшь со мной.

— А вы ещё спрашиваете?

— Нет. Проверяю, держишься ли на ногах.

— Уже лучше. Хотя ваши методы проверки всё ещё отвратительны.

— Переживу.

Мы вышли из часовни почти бегом. Позади уже тащили связанных нападавших, Тарвис раздавал приказы, а у меня в голове стягивался новый узел. Женщина в чёрном бархате больше не была главной подозреваемой. Мирэна — часть, да. Свидетель. Иногда пособница страха. Но не центр. Центр всё время стоял рядом с травами, ранами, настойками и тем самым видом старческой полезности, за которым дом так любит прятать яд.

Сорен.

И если ларец у него, значит, он знает не только старые записи. Он знает, что именно в них по-настоящему опасно для клятвы.

Мы свернули в узкий переход между южным крылом и лекарским двором. Здесь пахло сырой землёй и зимними травами. У стены уже валялся один из стражников — живой, но оглушённый. Дверь в нижний дом была распахнута.

Опоздали. Или почти.

Внутри всё выглядело слишком тихо. Комната с травами. Длинный стол. Погасший огонь. Распахнутый шкаф. И пусто.

На полу — раздавленный пузырёк. На столе — короткая записка.

Каэлин взял её первым. Пробежал глазами и отдал мне.

«Если хотите сохранить женщину и не потерять силу окончательно, приходите туда, где всё началось для второй линии. Одна часовня уже открылась. Теперь очередь сада.»

Ни подписи. Но она и не требовалась.

— «Сад», — повторила я. — Что это?

Каэлин уже смотрел на Тарвиса, который догнал нас через несколько секунд.

— Есть у нас ещё один старый объект, связанный с линией крови?

Старик остановился как вкопанный.

— Сад Аделис, — сказал он глухо. — Заброшенный зимний павильон за северной оранжереей. Его закрыли после того, как её имя вычеркнули из книг.

Я сжала записку крепче.

Там всё началось для второй линии.

Значит, Аделис была не просто ранней попыткой. Возможно, именно она первая дала частичный отклик, из-за которого механизм и запустили всерьёз. И теперь Сорен ведёт нас туда, где сохранились самые старые следы.

— Он зовёт нас, — сказала я.

— Да, — ответил Каэлин. — И мне это не нравится.

— А мне нравится ещё меньше. Но мы всё равно пойдём.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Когда-нибудь ты начнёшь бояться как нормальный человек?

— Когда-нибудь вы начнёте спрашивать это без надежды меня остановить?

Уголок его рта дёрнулся. Совсем слегка. Но уже почти привычно.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда идём в сад. И на этот раз, леди Элинария…

— Да?

— Если почувствуешь отклик раньше, чем он ударит, скажешь сразу.

— Это уже звучит почти как доверие.

— Не порть момент.

Я спрятала записку в карман плаща.

Женщина в чёрном бархате больше не была центром этой истории. Теперь центр сместился туда, где пахло лекарствами, старыми женщинами, вычеркнутыми из рода, и слугами клятвы, которые считали нас не людьми, а недоделанным узлом.

И я очень хотела успеть в этот сад раньше, чем там снова останутся только пустой тайник и чужая кровь.