Попаданка в тело опозоренной невесты

Глава 8. Письмо, которое нельзя было читать

Крик ударил по нервам так резко, что я вздрогнула всем телом.

Каэлин рванул к двери первым. Я — за ним, не дожидаясь разрешения. В коридоре, у дальнего поворота, на коленях стояла одна из служанок Мирэны. Совсем юная, белая как мел, с трясущимися руками. У её ног валялся поднос, чашка раскололась, горячий чай растекался по камню.

— Что случилось? — резко бросил Каэлин.

Девушка подняла на него глаза, полные такого ужаса, что у меня внутри всё нехорошо сжалось.

— В комнате леди… в соседней… там… там кровь, милорд…

Мы двинулись туда мгновенно.

Соседняя комната была маленькой гостиной — что-то вроде личного кабинета Мирэны. Письменный стол, узкое окно, книжный шкаф, кресло у стены. И на полу — кровь.

Не лужа. Не тело. Но широкий тёмный мазок от стены к ковру, будто раненый человек пытался удержаться на ногах и всё же ушёл или его утащили. На столе лежала распечатанная бумага. Рядом — опрокинутый подсвечник.

Каэлин остановился на пороге.

— Никому не входить.

Но я уже увидела главное.

На бумаге было всего несколько строк. И они были написаны торопливо, почти размашисто.

«Я не должна была брать это письмо. Он всё понял. Если со мной что-то случится, ищите не среди женщин. Западная башня. Комната с закрытым портретом. Ключ у старого исповедальника.»

Я выдохнула слишком резко.

— Это не её почерк, — сказала Мирэна у меня за спиной.

Мы все обернулись.

Она стояла в дверях своей комнаты, уже без прежней светской маски. Не испуганная. Нет. Собранная до жёсткости. И бледная сильнее обычного.

— Откуда вы знаете? — спросила я.

— Потому что этот почерк я уже видела, — ответила она и перевела взгляд на Каэлина. — Так писала Севейна, когда нервничала.

Внутри у меня снова всё похолодело.

— Севейна мертва много лет, — отрезал Каэлин.

— А я и не сказала, что это её рука, — тихо произнесла Мирэна. — Я сказала, что почерк похож.

Тарвис вошёл в коридор почти бесшумно, но выражение его лица говорило: новости ещё не кончились.

— Милорд. Кучер Мирэны найден у конюшен. Без сознания. По голове. Жив, но сказать пока ничего не может.

Каэлин повернулся к кровавому следу на полу.

— Значит, кто-то был здесь прямо сейчас.

— И кто-то хотел, чтобы мы нашли именно это, — сказала я, глядя на записку.

— Или чтобы мы рванули туда, куда нас снова ведут, — резко возразил он.

Я подняла глаза.

— В западную башню?

— Именно.

Логично. Но меня уже колотило от другого. Комната с закрытым портретом. Севейна. Исповедальник. Всё слишком точно совпадало с тем, что уже всплывало раньше. Не просто случайная приманка. Узел.

Мирэна скрестила руки на груди.

— Если вы сейчас опять решите, что я всё это подстроила, можете не тратить время. Кто-то играет быстрее нас.

— А кто-то слишком долго молчал, — холодно бросил Каэлин.

— Потому что у меня не было доказательств, — резко ответила она. — Только страх и память о том, как первая невеста умерла, а все очень быстро решили, что так удобнее.

Я смотрела на неё и не знала, чего во мне больше — злости или недоверия. Она могла говорить правду. Могла снова вести нас. Могла делать и то и другое сразу.

Каэлин шагнул к столу и осторожно взял записку.

— Чернила свежие. Бумага из моих запасов. Стол вскрывали недавно.

— Письмо, которое нельзя было читать, — пробормотала я.

Он посмотрел на меня.

— Что?

— В записке сказано: «Я не должна была брать это письмо». Значит, было ещё одно. Настоящее. Это — уже реакция на него.

Тарвис медленно кивнул.

— Верно. И если его забрали, то самое важное мы ещё не видели.

Я подошла ближе к столу. На дереве, возле чернильницы, виднелась царапина. Не случайная. Короткий штрих, как если бы перо сорвалось на последнем слове. А под столом — крошечный клочок восковой печати.

Я подняла его.

Тёмно-зелёный воск. На нём отпечатался фрагмент знака — не герб, а только часть линии. Но я уже видела похожую форму раньше. На перстне с волчьей головой? Нет. Не то. Что-то другое. Более старое.

— Покажи, — сказал Каэлин.

Я протянула ему обломок. Он нахмурился. Тарвис тоже подошёл ближе.

— Это не из дома Вердэн, — сказал старик. — И не ваш герб, милорд.

— Знаю, — ответил тот. — Это оттиск старой канцелярии северного совета. Такие печати ставили на внутренние письма ещё при моём деде.

Я резко подняла голову.

— Значит, письмо пришло не снаружи. Оно было изнутри вашего дома.

— Или из архива, — сказал он.

— Или от человека, который имеет доступ туда, куда другим нельзя, — тихо добавила Мирэна.

Мы все замолчали.

Потому что это звучало уже совсем иначе. Не как женская интрига. Не как семейная ревность. А как что-то глубже, старше и гораздо опаснее.

— Кто знал о комнате с портретом? — спросила я.

Тарвис ответил не сразу:

— Старые слуги. Каэлин. Я. Возможно, Мирэна. И ещё несколько человек из рода, если им вообще было дело до прошлого.

— Удобный список, — сказала я. — Слишком узкий для случайности.

Каэлин аккуратно положил записку на стол.

— Я пойду в западную башню сам.

— Нет, — сказала я сразу.

Он повернул голову медленно, как человек, который и так устал от неповиновения.

— Нет?

— Если это ловушка, то вы идёте не один. А если это правда, то я иду тоже. Всё это началось с Элинарии. С её письма. С её ночи. С её позора. Я имею право видеть, что там скрыто.

— Право? — холодно переспросил он.

— Да. Или вы снова собираетесь оставить меня ждать за запертой дверью, пока другие решают, сколько ещё от моей жизни можно спрятать?

Он молчал несколько секунд. Потом устало провёл большим пальцем по записке.

— Это опасно.

— Наконец-то вы перестали говорить со мной как с мебелью.

— Не льсти себе. Я говорю так с человеком, вокруг которого уже слишком много крови.

— Тогда тем более не отстраняйте меня.

Мирэна неожиданно сказала:

— Она права.

Мы оба обернулись к ней.

— Если вы оставите её здесь, ударят именно сюда, — продолжила она. — Не потому, что она слабее. А потому, что теперь она центр всего этого. Кто бы ни начал игру, ему нужна не я и не ты, Каэлин. Ему нужна вторая невеста.

Эти слова легли в меня тяжело и очень точно.

Вторая невеста.

Уже не опозоренная. Уже не просто жена по клятве.

Фигура.

Нужная кому-то для чего-то старого.

— Ты идёшь с нами? — спросил Каэлин.

Мирэна усмехнулась без тепла.

— А вот это уже было бы глупо. Стоит мне войти в башню вместе с вами, и любая находка сразу станет подозрительнее вдвое. Нет. Я останусь здесь. Под твоей ненаглядной стражей.

— Не преувеличивай свою ценность, — отрезал он.

— Не преуменьшай свою слепоту, — ответила она так же тихо.

Каэлин отвернулся первым.

— Тарвис, четырёх человек со мной. Мирэну не выпускать. Комнату опечатать. Всё, что связано с этой запиской, — в мой кабинет. Никому ни слова.

— Да, милорд.

Он посмотрел на меня.

— Ты идёшь рядом со мной. Ни шага в сторону без приказа.

— Можете хотя бы раз сформулировать это как просьбу?

— Нет.

— Жаль.

Но внутри я уже собиралась. Жёстко. Быстро. Потому что чувствовала: западная башня — это не просто место. Это прошлое, которое слишком долго держали под замком.

Башня стояла в самой старой части замка.

Туда вёл узкий переход, который не украшали ни ковры, ни ленты, ни гербы. Только серый камень, холод и запах пыли. По дороге я почти не говорила. Каэлин тоже. Шли быстро. За нами — двое стражников и Тарвис. Ещё двое оставались снаружи перехода.

— Почему портрет закрыт? — спросила я всё же, когда мы начали подниматься по винтовой лестнице.

— Потому что после смерти Севейны его велели убрать, — ответил Тарвис.

— Но не убрали.

— Не успели, — сказал Каэлин. — Или не захотели. В доме, где слишком многое решается молчанием, иногда проще закрыть тканью, чем признать, что вещь всё ещё существует.

Я невольно коснулась своего запястья. Брачный знак был тихим. Пока.

Лестница сужалась. Камень под ногами был старый, местами истёртый. И от этого у меня вдруг по спине прошёл холод. Видение. Чёрный рукав. Женский голос. Толчок.

Я замедлилась.

Каэлин сразу заметил.

— Что?

— Эта лестница… — я сглотнула. — Похожа.

— На то, что ты видела?

Я кивнула.

Его лицо стало ещё жёстче.

— Тогда тем более держись ближе.

Ещё один пролёт. Ещё поворот. И наконец — площадка с одной дверью. Старой. Тяжёлой. На ней действительно висел потемневший от времени замок.

— Исповедальник, — напомнила я.

Тарвис оглядел стены. У противоположной стороны стояла деревянная кабинка — резная, потемневшая, почти забытая. Странная вещь для башни, где давно никто не жил.

— Почему она здесь? — спросила я.

— Раньше здесь была маленькая часовня, — ответил старик. — До перестройки.

Каэлин уже подошёл к исповедальнику. Осмотрел боковую панель, нажал пальцами на резной узор. Ничего. Потом провёл рукой ниже и нащупал узкую щель.

— Ключ.

Я достала найденный латунный ключ и вложила ему в ладонь.

На этот раз наши пальцы задержались на миг дольше, чем было нужно. Совсем чуть-чуть. Но я почувствовала, как он тоже это заметил и тут же отдёрнул руку.

Замок в тайнике щёлкнул.

Внутри лежал второй ключ. Уже не маленький — длинный, железный, старый.

— Для двери, — сказал Тарвис.

Каэлин вставил его в замок. Поворот дался тяжело. Металл скрипнул, будто башня сама не хотела впускать нас внутрь.

Дверь открылась.

Комната встретила нас пылью и полумраком. Узкое окно под потолком, серые простыни на мебели, запах давнего запустения. И в дальнем конце — высокий портрет под тёмной тканью.

У меня сердце забилось так, будто сейчас я увижу не просто лицо, а ответ на всё.

Каэлин сделал несколько шагов внутрь. Я — за ним.

И в этот момент брачный знак вспыхнул снова.

Боль резанула так резко, что я невольно схватилась за руку. Каэлин тоже дёрнулся. Свет вспыхнул серебром — и вместе с ним пришло видение.

Женщина в светлом платье. Стоит у окна спиной. За ней — мужская тень. Не Каэлин. Кто-то старше, шире в плечах. В руке — письмо. Женский голос шепчет:«Ты обещал, что это будет только клятва». Потом — движение. Хватка. Рывок. И удар о каменные ступени.

Я задохнулась и едва не упала, но Каэлин успел подхватить меня за талию.

Слишком близко. Слишком жёстко. Слишком живо.

— Что ты видела? — спросил он хрипло.

Я подняла на него глаза. Лицо совсем рядом. Его рука всё ещё держит меня так крепко, будто отпусти — и я провалюсь не на пол, а в саму память этого дома.

— Мужчина, — выдохнула я. — Не вы. Старше. С письмом. И Севейну… не толкнула женщина. Её сбросил мужчина.

Тишина в комнате стала мёртвой.

Тарвис медленно перекрестился старым жестом.

— Господи…

Каэлин отпустил меня не сразу. Только когда убедился, что я стою.

Потом подошёл к портрету и сорвал ткань.

С холста на нас смотрела девушка с ясными светлыми глазами и тенью тревоги в лице. Молодая. Нежная. Почти похожая на меня — не чертами, а чем-то неуловимым. Тем, как художник поймал в ней не красоту, а ожидание беды.

Севейна.

А в правом нижнем углу рамы, почти у самого пола, была вдавлена в дерево сложенная бумага.

— Там что-то есть, — сказала я.

Каэлин вынул её.

Письмо.

Плотная старая бумага, надломленная на сгибах. Печать сорвана давно. Он развернул лист и начал читать глазами. И с каждой строкой его лицо менялось.

— Читай вслух, — сказала я.

Он помедлил.

— Каэлин.

На этот раз он послушался.

— «Если ты читаешь это, значит, я уже мертва или меня заставили замолчать. Я не верю больше никому в северном доме, кроме старого священника, но и он боится. Брак нужен не из-за границы. Не из-за мира. Не из-за меня. Он нужен из-за линии крови, которую хотят вернуть в дом любой ценой. Мне сказали, что я стану хозяйкой, а на деле я только ключ. И если я не соглашусь молчать, меня уберут так же тихо, как убрали первую жену лорда Эйрина…»**

Он замолчал.

У меня в голове будто что-то сорвалось.

— Первую жену? — спросила я.

Тарвис побледнел так сильно, что стал почти цвета стены.

— Эйрин, — тихо повторила я. — Кто это?

Каэлин оторвал взгляд от письма. В его глазах было уже не просто напряжение. Там было нечто хуже — осознание.

— Мой отец, — произнёс он.

И в этот момент я поняла: мы только что открыли не старую семейную грязь.

Мы открыли могилу, из которой ещё не всё успели вынести.