Попаданка в тело опозоренной невесты

Глава 5. Клятва под ненавидящим взглядом

Ночь в этой комнате не была ночью новобрачной. Она была ночью женщины, которую заперли рядом с правдой, но не пустили к ней ближе.

Я почти не спала. Сначала долго сидела у камина, снова и снова перечитывая записку и обгоревший клочок. Потом пыталась сложить всё в одну цепь. Мирэна. Первая волна слухов. Брошь в галерее. Слова о другой невесте. Следы на моей шее. Убитая Лиора, не успевшая что-то рассказать. Чем больше я думала, тем яснее становилось: Элинарию не просто подставили. Её вели к этому дню заранее, осторожно, как ведут к краю человека, который даже не понимает, что земля под ним уже подрезана.

Под утро я всё же задремала в кресле. Проснулась от тихого стука в дверь и резкой боли в запястье. Брачный знак на коже снова нагрелся, будто под серебряным узором тлел живой уголь. Я сжала руку, переждала вспышку и только потом поднялась.

Вошла Нора с подносом. Чай, тёплый хлеб, миска с бульоном. На её лице читалось то особое напряжение, с которым слуги приносят еду не госпоже, а опасной тайне.

— Доброе утро, миледи.

— Смотря для кого, — ответила я и села к столу. — Что говорят в замке?

Она поколебалась.

— Говорят многое.

— Начни с худшего.

Нора нервно сжала пальцы на переднике.

— Что брачная печать в храме вспыхнула, потому что союз проклят. Что северная клятва не приняла вас. Что мёртвая Лиора — только первое предупреждение. Что… — она запнулась, — что вы принесли в дом дурной знак ещё до первой брачной ночи.

Я усмехнулась без всякой радости.

— Удобно. Вчера я была просто опозоренной невестой, а сегодня уже почти проклятие на ножках.

— Не все так думают, миледи.

— Только те, у кого есть мозги?

Нора невольно вскинула глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на испуганную улыбку.

— Некоторые говорят иначе. Что вспышка печати бывает, когда магия узнаёт истинную кровь. Или когда брак должен был случиться любой ценой.

Это уже было интереснее.

— Кто так говорит?

— Старые люди из северной крепости. Те, кто служил ещё отцу милорда.

Я запомнила. Старики в замках часто знают больше, чем советники. Просто молчат дольше.

— Каэлин уже здесь?

— Милорд с рассвета в западной башне. К нему приходили лекарь, Тарвис и ещё двое из его людей. Потом он вызвал лорда Астена.

Я подняла голову.

— Вызвал? Значит, Астен ещё не уехал.

— Нет, миледи. После вчерашнего никто из важных гостей не покинул замок.

Хорошо. Или плохо. Но полезно.

Нора принялась раскладывать вещи аккуратно, как будто лишние движения успокаивали её саму. Я наблюдала за ней молча, а потом спросила:

— Мирэна тоже осталась?

Она замерла.

— Да.

— И как она себя ведёт?

— Как обычно, — вырвалось у Норы, а потом она испугалась сказанного. — Простите, миледи, я не…

— Продолжай.

— Она очень спокойно разговаривает со всеми. Утешает вашу матушку. Беседует с гостями. Будто в доме не свадьба сорвалась в ужас, а просто дождь испортил праздник.

Я отвела взгляд. Именно так и ведут себя люди, которые слишком уверены в себе. Или в том, что у остальных нет доказательств.

После завтрака Нора помогла мне уложить волосы проще и строже, чем вчера. Я сама выбрала тёмно-синее платье без лишнего кружева. Сегодня не хотелось выглядеть ни жертвой, ни украшением. Хотелось выглядеть человеком, который умеет держаться на ногах.

Когда она застёгивала мне манжету, я тихо спросила:

— Где мои прежние покои?

Нора вздрогнула, но всё же ответила:

— В южном крыле, миледи. На втором этаже, рядом с солнечной галереей. Но туда теперь выставили стражу.

— По приказу Каэлина?

— Наверное.

Значит, он тоже понимает, что там может быть что-то важное. Или хочет, чтобы туда не попала именно я.

Не успела я додумать эту мысль, как дверь снова открылась. На пороге стоял Тарвис.

— Миледи. Милорд велел привести вас в малую залу.

— Зачем?

— Он не обязан объяснять каждый свой шаг.

— А я не обязана любить людей, которые отвечают так сухо.

Тарвис даже не дрогнул.

— Тогда вам тяжело придётся в этом доме.

— Уже приходится.

Он пропустил меня вперёд. В коридоре нас ждали двое стражников. Не рядом, но достаточно близко, чтобы я поняла: свобода передвижения для меня по-прежнему условная.

Малая зала оказалась узкой комнатой с длинными окнами и огромным столом, на котором уже лежали бумаги, печати, ленты с гербами и раскрытая карта земель. Каэлин стоял у камина. Без церемониального чёрного одеяния он выглядел ещё опаснее — тёмный камзол, высокие сапоги, перчатки в одной руке. Слишком собранный для человека, у которого накануне превратили свадьбу в бойню.

У окна находился ещё один мужчина — светловолосый, красивый, нарядный, с тем самым типом лица, который привык нравиться. Он обернулся ко мне, и в его глазах промелькнуло нечто среднее между смущением и любопытством.

Лорд Астен.

— Леди Элинария, — произнёс он и даже склонил голову. — Рад видеть вас… в добром здравии.

— А я ещё не решила, рада ли видеть вас.

Каэлин коротко бросил:

— Садитесь.

Я села, но не опустила взгляд. Астен остался стоять, и это было показательно: неравенство в комнате чувствовалось почти как запах стали.

— Лорд Астен повторит при вас всё, что уже сказал мне, — произнёс Каэлин. — Возможно, это освежит вашу память. Или даст понять, насколько дорого вы стоите своему роду.

Астен явно с трудом удержался от раздражения, но заговорил спокойно:

— Вчера около трёх часов ночи я возвращался из западной библиотеки. Через внутренний двор услышал женский крик из восточной галереи. Когда поднялся туда, нашёл леди Элинарию у окна. Она была одна. Платье порвано, волосы распущены, на шее след. Она не сразу меня узнала… или сделала вид, что не узнала. Потом попыталась оттолкнуть и сказала, чтобы я никого не звал.

Я не шелохнулась, хотя внутри всё насторожилось. След на шее. Значит, он его видел. И не счёл нужным сразу объявить, что женщину, возможно, удерживали силой?

— Почему вы всё же позвали людей? — спросила я.

Он посмотрел прямо на меня.

— Потому что вы едва держались на ногах, миледи. И потому что через минуту в галерею уже вошла леди Мирэна с двумя служанками. После этого скрывать что-либо стало бессмысленно.

Вот. Снова Мирэна. Как вовремя она везде появляется.

— То есть она увидела меня первой из женщин? — уточнила я.

— Да.

— И первой заговорила?

Астен чуть заметно нахмурился.

— Она велела срочно звать вашу семью. И сказала, что всё это выглядит крайне дурно.

— Как великодушно.

Каэлин перевёл на меня ледяной взгляд.

— Сейчас не время упражняться в язвительности.

— Напротив. Сейчас самое время замечать, кто и как формулирует события.

Он промолчал, но Астен посмотрел внимательнее.

— Вы не помните ту ночь? — спросил он уже тише.

— Нет. Зато я помню, что женщина со следами на шее обычно не сама ищет приключений.

Астен резко выдохнул и наконец отвернулся к окну.

— Я говорил это, милорд.

Значит, говорил.

Я перевела взгляд на Каэлина.

— И?

— И я слышал, — отрезал он. — Но пока этого недостаточно.

— Для чего? Чтобы допустить мысль, что меня не просто застали в неудобном месте, а притащили туда?

— Для того чтобы обвинять кого-то вслух.

Он был всё так же холоден, но теперь я хотя бы видела трещину в этом холоде. Он уже не был уверен в своей первой версии. И это меняло всё.

Астен повернулся обратно.

— Есть ещё кое-что. Я не сказал вчера сразу, потому что в храме и без того было достаточно шума. На полу в галерее лежал мужской перстень. Я поднял его до прихода остальных.

Каэлин замер.

— Где он?

Астен вынул из кармана небольшой предмет и положил на стол.

Я подалась вперёд. Перстень был тёмным, тяжёлым, с узором в виде волчьей головы. Вещь дорогая. Не слуги. Не случайного гостя.

Каэлин взял его в руку, и лицо у него стало таким, что мне сразу расхотелось дышать слишком громко.

— Вы узнаёте? — спросила я.

Он не ответил. Зато ответил Тарвис, стоявший у двери.

— Это знак дома Вердэн, — произнёс он глухо. — Семьи покойной матери леди Мирэны.

Тишина стала густой.

Астен побледнел. Видимо, до этой минуты он не понимал значения своей находки. Я же почувствовала почти злую ясность. Слишком много нитей теперь сходилось к одной женщине. Слишком много, чтобы всё ещё считать это совпадением.

Каэлин медленно положил перстень обратно на стол.

— Вы никому не показывали его?

— Нет, — быстро ответил Астен. — Только сейчас.

— Хорошо. Пока так и останется.

— Пока? — переспросила я. — Сколько ещё у вас будет «пока», прежде чем вы назовёте вещи своими именами?

Он посмотрел на меня так, будто хотел сказать что-то очень жёсткое. Но вместо этого спросил:

— А вы хотите, чтобы я прямо сейчас обвинил женщину из собственного дома в заговоре без полного понимания, кто за ней стоит?

Это был первый раз, когда он заговорил со мной не сверху вниз, а почти как с равной в опасности. Почти. Самую малость. Но я уловила.

— Я хочу, чтобы вы перестали делать вид, будто всё это просто череда неудобных случайностей, — сказала я.

Тарвис кашлянул.

— Милорд, есть ещё вопрос о брачной печати.

Каэлин резко сжал пальцы на спинке стула.

— Что с ней?

— Люди видели вспышку. Слухи уже пошли. Нужно либо объяснение, либо запрет на разговоры, что почти бесполезно.

Я машинально посмотрела на своё запястье. Серебряный узор сейчас не светился, но кожа вокруг него была тёплой.

— Что означает такая вспышка? — спросила я прямо.

Никто не ответил сразу. А потом Каэлин сказал:

— В старых хрониках она упоминается редко. Обычно — когда печать связывает не просто супругов, а две линии силы, которые слишком долго были разделены. Или когда один из супругов скрывает нечто важное.

Он произнёс последние слова слишком спокойно.

— Вы на что намекаете? — спросила я.

— Пока ни на что. Я просто повторяю написанное.

— Удобная привычка. Особенно когда не хочется говорить собственное мнение.

Астен перевёл взгляд с меня на Каэлина и обратно, будто не мог решить, кого из нас жаль больше.

— Есть и ещё одна версия, — тихо сказал Тарвис.

Каэлин резко поднял голову.

— Не надо.

— Надо, милорд. Уже поздно делать вид, что её не существует.

Я почувствовала, как внутри всё похолодело.

— Какая версия?

Старик смотрел не на меня — на брачный знак.

— Иногда печать вспыхивает так, если брак нужен древней клятве сильнее, чем людям, которые в него вступают. И тогда отказаться от союза позже почти невозможно. Даже если оба этого захотят.

Я медленно перевела взгляд на Каэлина.

Так вот что его так бесило с самого начала. Не только скандал. Не только навязанный союз. Ещё и то, что после обряда отступить уже нельзя. Вообще.

— Значит, это брак-приговор, — сказала я тихо.

— Следите за словами, — отрезал он.

— А разве я неправа?

Он подошёл ближе. Очень медленно. Остановился у самого стола.

— Неправы вы в том, что уже успели решить, будто понимаете силу клятв этого дома.

— Зато я уже понимаю достаточно, чтобы видеть: мне никто не собирался объяснять правду до тех пор, пока не стало поздно.

— Потому что правда — не игрушка для женщины, которая вчера ещё была готова опозорить два рода.

Я встала. Тоже медленно.

— А вот теперь слушайте вы. Я не помню ночь. Но я помню свой страх, когда очнулась. Помню следы на теле. Помню мёртвую Лиору. И вижу, как каждый раз, когда нити тянутся к Мирэне, вы становитесь не слепым — осторожным. Значит, вы уже знаете, что дело дрянь. Так хватит делать из меня единственную подозреваемую в этой комнате.

Он смотрел на меня в упор, и в этом взгляде была уже не ненависть, а тяжёлое, злое напряжение. Как будто ему не нравилось, что я оказываюсь права слишком часто.

— Я не делаю из вас единственную подозреваемую, — произнёс он тихо. — Я делаю из вас женщину, вокруг которой слишком много тайн.

— Потому что меня в них бросили.

— А может, вы сами в них живёте.

Я усмехнулась.

— Тогда нам обоим не повезло.

На секунду в комнате стало опасно тихо. А потом вдруг брачный знак снова вспыхнул. Сильнее, чем утром.

Боль ударила резко. Я сжала запястье и невольно охнула. В тот же миг Каэлин дёрнул рукав собственной рубашки. У него знак тоже светился.

Значит, он чувствует то же.

Тарвис побледнел. Астен отступил на шаг.

Свет был серебряным, но в самой середине узора на мгновение проступил тёмный, почти чёрный отблеск. И вместе с болью в голову ворвалось чужое видение.

Лестница. Каменная. Узкая. Чья-то рука в чёрном рукаве. Женский голос: «Она узнает слишком рано». Потом толчок. Резкий всхлип. И обрыв.

Я пошатнулась.

Каэлин оказался рядом раньше, чем я успела упасть. Его рука легла мне на локоть жёстко, почти грубо, но удержала. Мир качнулся, потом вернулся обратно.

— Что вы видели? — спросил он сразу.

Я подняла глаза. Слишком быстро. Слишком прямо.

— Вы тоже что-то почувствовали.

Это был не вопрос. По его лицу я поняла.

Он отпустил меня не сразу.

— Отвечайте.

— Лестницу. Чёрный рукав. Женский голос.

— Какие слова?

Я сглотнула.

— «Она узнает слишком рано».

Тарвис выругался шёпотом, очень старым и очень нецерковным словом. Астен окончательно побледнел.

— Это уже не просто вспышка печати, — сказал старик. — Это отклик памяти.

— Чьей? — спросила я.

Он посмотрел на меня так, что по коже пошёл мороз.

— Либо вашей. Либо той, кому это тело принадлежало до того, как вы стали… такой.

Повисла мёртвая тишина.

Я не дышала.

Каэлин тоже молчал. Но теперь молчание было совсем другим. Не злым. Не презрительным. Насторожённым до предела.

Он услышал. Все услышали.

Старик только что вслух признал то, что я сама боялась даже формулировать: со мной что-то не так. Не просто потеря памяти. Не просто шок. Что-то глубже. Страннее. Опаснее.

Первым заговорил Каэлин:

— На сегодня достаточно. Астен, вы останетесь в замке до моего приказа. Перстень — здесь. Никому ни слова. Тарвис, со мной.

Потом он посмотрел на меня. Долго. Тяжело.

— А вы пойдёте в свои прежние покои, леди Элинария.

Я замерла.

— Значит, всё-таки решили?

— Я решил, что мне нужно увидеть, откуда начинается ваш позор. И что именно там так боятся спрятать.

Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то новое. Не доверие. Но уже и не прежняя слепая враждебность.

— И на этот раз вы пойдёте туда со мной.