Попаданка в тело опозоренной невесты

Глава 4. Брак как приговор

Шаги остановились у самой двери.

Нора побледнела так, будто в комнату сейчас должен был войти не человек, а палач. Я успела запахнуть на себе тёмно-синее платье и спрятать записку глубже в рукав, прижав её к запястью так, что бумага царапнула кожу. Только после этого дверь открылась.

Вошёл не Каэлин.

Высокая женщина в чёрном бархате переступила порог так спокойно, словно всё вокруг принадлежало ей по праву — и стены, и воздух, и люди в нём. На вид ей было около тридцати, может, чуть больше. Красавица той опасной породы, что умеет не повышать голос и всё равно звучать как приказ. Тёмные волосы уложены безупречно. Шея открыта. На губах — едва заметная улыбка, слишком тонкая, чтобы назвать её доброжелательной.

Женщина в чёрном бархате.

У меня внутри всё мгновенно напряглось, но я не позволила себе ни одного лишнего движения.

— Простите мою дерзость, — произнесла она мягко, не глядя на Нору, будто та была предметом мебели. — Я не привыкла ждать позволения войти в комнаты людей, которых знаю с детства.

Нора поспешно склонила голову.

— Леди Мирэна.

Так. Значит, записка не лгала. Или, по крайней мере, указывала в нужную сторону.

— Оставь нас, — велела Мирэна.

Нора бросила на меня быстрый взгляд. Пугливый. Почти виноватый.

— Нет, — сказала я спокойно. — Нора останется.

На лице Мирэны ничего не изменилось. Только глаза стали чуть внимательнее.

— После такого дня тебе бы стоило быть осторожнее с тоном, дорогая.

— После такого дня мне уже поздно бояться неправильного тона.

Несколько секунд она просто смотрела на меня. Изучающе. Почти с интересом. Видимо, прежняя Элинария отвечала иначе. Или не отвечала вовсе.

Мирэна медленно подошла ближе. Шелест чёрного бархата по каменному полу прозвучал неприятно тихо.

— Мне жаль, что обстоятельства твоей свадьбы вышли… столь неприятными. — Она выдержала короткую паузу. — Но, к счастью, Каэлин всё же человек долга.

Я уловила, как ловко она это строит. Не «мне жаль, что тебя оболгали», не «мне жаль, что тебя втоптали в грязь». Ей жаль только обстоятельства. Шум. Некрасивую картинку. Не саму женщину.

— Вас это, должно быть, очень расстроило, — ответила я.

— Что именно?

— Что свадьба всё же состоялась.

В глазах Мирэны впервые вспыхнуло что-то живое. Очень коротко. Но мне хватило.

— Ты сегодня говоришь удивительно смело.

— Наверное, у позора есть свои преимущества. После него многие маски становятся прозрачнее.

Нора за моей спиной будто перестала дышать. Я её понимала. Так с местной высокородной змеёй, вероятно, никто давно не разговаривал.

Мирэна сложила руки перед собой.

— Полагаю, ты хочешь меня в чём-то обвинить?

— Полагаю, вы этого ждёте.

— А ты не оправдываешь ожиданий?

— Смотря чьих.

Она чуть склонила голову.

— Каэлин всегда говорил, что Элинария слишком мягкая для северного дома. А сейчас я вижу совсем другую женщину.

Опять. Все замечают.

Надо было отвечать осторожнее. Но отступать уже поздно.

— Иногда человеку достаточно одной ночи, чтобы перестать быть удобным, — сказала я.

— Или одной ошибки, чтобы решить, будто можно начать новую жизнь?

Если бы она знала, насколько случайно попала в правду этой фразой.

Я не дала себе замереть.

— Вы пришли поздравить меня с браком или проверить, насколько я опасна?

— Ты себе льстишь, дорогая. — Мирэна наконец улыбнулась, но тепло в этой улыбке не появилось. — Если бы ты была опасна, тебя бы не жалели.

Вот оно. Самая удобная форма власти. Сначала человека унизить, потом объявить его жалким.

— Тогда почему вы так внимательно за мной наблюдаете? — спросила я.

Ответить она не успела. За дверью снова послышались шаги, и в комнату без стука вошёл Каэлин.

Он окинул взглядом нас троих — меня, Нору и Мирэну — и сразу понял, что разговор идёт не о погоде.

— Я надеялся, кузина, что хотя бы в первый час после свадьбы вы оставите мою жену в покое.

Мирэна повернулась к нему плавно, с мягкой, почти родственной улыбкой.

— Я пришла из вежливости. В доме мёртвая служанка, гости на взводе, а твоя новобрачная сидит одна в холодной комнате. Мне показалось это… недружелюбным.

— Моё дружелюбие вас никогда не касалось.

— Разумеется. Зато меня касается честь семьи.

Это прозвучало так гладко, что если бы я не знала про брошь, записку и её роль в ночных слухах, могла бы почти поверить.

Каэлин подошёл ближе, встал чуть впереди меня, не полностью загораживая, но обозначая линию. Странное ощущение. Я не была под защитой. Скорее, под его контролем. Но даже контроль может выглядеть как щит, если вокруг слишком много врагов.

— Хватит, — произнёс он. — Сегодня все устали. Я сам поговорю с леди Элинарией, когда сочту нужным.

Мирэна перевела взгляд на меня.

— Видишь? О тебе заботятся лучше, чем ты заслуживаешь.

— О себе позаботьтесь, леди Мирэна, — ответила я. — В замке сегодня слишком много людей, которые любят ронять украшения не там, где надо.

Улыбка на её лице дрогнула. Совсем чуть-чуть. Но Каэлин это заметил.

— Что это значит? — резко спросил он.

— То, что некоторые вещи находят именно там, где им быть не следовало бы, — сказала я, не сводя глаз с Мирэны.

Она поняла, что я говорю о броши. И в этот миг я убедилась окончательно: находка в галерее задела её не случайно.

— Как жаль, — тихо сказала Мирэна. — Я думала, у вас с памятью проблемы, а оказалось — только с благоразумием.

— У меня проблемы с терпением к тем, кто считает меня дурой.

— Довольно, — отрезал Каэлин.

Теперь его голос действительно резанул воздух. Мирэна выдержала ещё секунду, потом улыбнулась ему так, будто ничего не произошло.

— Как скажешь. Я не стану мешать вашему… семейному счастью.

Она вышла так же спокойно, как вошла. Дверь за ней закрылась.

Тишина стала тяжёлой.

Нора первой не выдержала.

— Милорд, я…

— Оставь нас, — сказал Каэлин, не глядя на неё.

На этот раз я не стала спорить. Нора выскользнула из комнаты почти бегом.

Мы снова остались вдвоём.

Каэлин медленно обернулся ко мне.

— Что вы имели в виду?

— А вы?

— Не играйте.

— Тогда и вы не делайте вид, будто не поняли.

Он подошёл к столу, опёрся ладонью о край. Слишком спокойный. Это спокойствие мне уже не нравилось больше, чем открытый гнев.

— В галерее нашли брошь Мирэны, — сказал он. — И вы решили, что этого достаточно, чтобы бросаться намёками?

— Я решила, что этого достаточно, чтобы не считать её безобидной.

— Это разные вещи.

— Хорошо. Тогда скажу прямо: кто-то пустил слух первым. Нора сказала, что это была ваша кузина. В галерее лежала её брошь. А теперь она пришла посмотреть, насколько хорошо я умею молчать. Вам этого мало?

Он не ответил сразу. И снова — слишком длинная пауза.

— Нора много говорит, — произнёс он наконец.

— А вы много не договариваете.

— Потому что мне нужны доказательства, а не впечатления женщины, которая очнулась среди собственного скандала.

Я усмехнулась.

— Среди чужого скандала, милорд.

Слова сорвались прежде, чем я успела их удержать.

Его взгляд стал ледяным.

— Чужого?

Я медленно выдохнула. Опять.

— Скандала, который явно был выгоден не только мне, — исправилась я. — Так понятнее?

— Нет, — сказал он. — Но пока я сделаю вид, что да.

В комнате повисло напряжение, слишком живое, чтобы от него можно было укрыться молчанием. Я чувствовала: он уже не просто злится. Он собирает куски пазла, и некоторые из них его явно не радуют.

— Почему вы её защищаете? — спросила я.

— Я никого не защищаю.

— Тогда почему каждый раз, когда речь заходит о Мирэне, вы становитесь ещё холоднее?

— Потому что вы не понимаете, куда суёте руки.

— Так объясните.

Он резко выпрямился.

— Мирэна росла в этом доме после смерти отца. Она знает мои земли, моих людей и мои слабые места лучше многих советников. Этого достаточно, чтобы я не разбрасывался обвинениями.

— И недостаточно, чтобы ей доверять.

На этот раз он посмотрел прямо в глаза.

— Именно.

Вот. Наконец-то честно.

Я подошла к окну, раздвинула тяжёлую штору. Снаружи уже серело к вечеру. Двор был полон движения — слуги, стража, лошади, суета после сорванного праздника. Но отсюда всё казалось немым. Как театр за толстым стеклом.

— Вы сказали в храме, что привели к алтарю женщину, которую не знаете, — проговорила я тихо. — Так вот, милорд… похоже, её здесь никто не знал. Все знали только удобную версию.

— И вы, разумеется, уже решили, какая версия истинная?

— Нет. Но я вижу разницу между женщиной, которая бежит к любовнику, и женщиной, которой оставляют синяки на шее.

За спиной стало очень тихо.

Я медленно повернулась.

Каэлин не двинулся с места. Но взгляд у него изменился.

— Какие ещё синяки?

Секунду я колебалась. Потом расстегнула верхнюю пуговицу тёмного платья и чуть оттянула ворот, показывая след у ключицы.

— Вот такие.

Он подошёл ближе. Без предупреждения. Без лишних слов.

Я инстинктивно замерла.

Его пальцы не коснулись кожи, только зависли рядом. Но даже этого хватило, чтобы по спине прошёл холод. Он смотрел на синяк слишком внимательно. Не как мужчина, любующийся женщиной. Как охотник, которому внезапно подкинули другой след.

— Это не от падения, — сказал он тихо.

— Я тоже так думаю.

— Почему не сказали раньше?

— А вы бы услышали? В храме? В галерее? Когда смотрели на меня так, будто я уже виновна в чём угодно?

Он не ответил.

Я застегнула ворот обратно.

— И это ещё не всё. На шее тоже был след. Под пудрой.

— Покажите.

— Обойдётесь.

Его глаза опасно сузились.

— Это не время для игр.

— А это не игра. Я не обязана позволять вам командовать каждым движением только потому, что вы привыкли к послушанию.

— Вы моя жена.

— И не ваша пленница.

— Пока это различие слишком тонкое.

— Для вас, может быть.

Он выдохнул через нос, будто боролся с желанием сказать что-то гораздо жёстче. Потом всё же взял себя в руки.

— Хорошо. Допустим, вас удерживали силой. Это не отменяет того, что утром вас нашли в галерее с лордом Астеном.

— А кто сказал, что нашёл? Мирэна?

— Несколько свидетелей.

— Которым сначала рассказали нужную историю.

Я подошла к столу и опустила ладонь на гладкое дерево. Записка в рукаве будто жгла кожу. Хотелось показать её. Немедленно. Но что-то останавливало. Инстинкт. Или страх, что он заберёт единственную нить, а мне оставит пустые руки.

— Мне нужно вернуться в мои прежние покои, — сказала я.

— Нет.

— Там могут быть вещи Элинарии. Письма. Записки. Что угодно.

— Если там и было что-то важное, это уже могли вынести.

— Тем более нужно посмотреть.

— Вы никуда не пойдёте одна.

— Хорошо. Пойдёмте вместе.

Он замолчал. Снова взвешивал. В этой комнате у него будто было два состояния: жёсткое недоверие и ещё более жёсткая осторожность.

— Не сегодня, — сказал он наконец. — Сначала я разберусь с телом, гостями и лордом Астеном. Потом решу, что делать с вашими покоями.

— И с женой тоже решите?

— С женой я уже решил. Вы останетесь здесь до моего приказа.

— Вы удивительно честны в своей нелюбви.

— А вы — в своём стремлении довести меня.

— Не надо льстить себе. Я просто не собираюсь быть удобной.

— Я заметил.

В дверь постучали. На пороге появился Тарвис.

— Милорд, тело отправили к лекарю. И ещё… ваш человек вернулся из восточной башни.

Что-то мелькнуло в лице Каэлина. Настороженность? Раздражение?

— Я иду.

Тарвис кивнул, но, прежде чем выйти, посмотрел на меня. Долго. Слишком долго. Будто сравнивал нынешнюю женщину с той, которую видел раньше.

— Леди, — произнёс он наконец, — в северном доме слабость не прощают. Но и ложь здесь долго не живёт.

— Значит, у правды есть шанс, — ответила я.

Он ничего не сказал и вышел.

Каэлин задержался на пороге.

— Дверь будет заперта.

— Какая неожиданность.

— И ещё одно. — Он помедлил. — Если у вас есть что-то, о чём вы не рассказали мне сейчас, лучше пересмотреть это решение.

Значит, он чувствует. Не знает, но чувствует.

Я удержала лицо спокойным.

— А если у вас есть что-то, о чём вы не рассказали мне, милорд, вам стоит начать с себя.

Уголок его рта едва заметно дёрнулся. Не улыбка. Скорее, признание удара.

— Отдыхайте, леди Элинария. Завтра будет хуже.

И вышел.

Щёлкнул замок.

Я осталась одна в комнате, которая всё сильнее напоминала клетку.

Несколько секунд я стояла неподвижно, прислушиваясь к тишине. Потом быстро вынула из рукава записку и снова развернула.

«Не верь женщине в чёрном бархате. Она уже погубила одну невесту.»

Одна невеста.

Не просто женщина. Не просто соперница.

Невеста.

Значит, это происходило и раньше. До меня. До Элинарии. Кто-то уже должен был войти в этот дом через брак — и не дошёл. Или дошёл, но не выжил.

Я подошла к камину, присела на корточки и посмотрела в тёмную решётку. Пыль. Зола. Старые угли. А в дальнем углу — едва заметный обгоревший клочок бумаги.

Я достала кочергу, подтянула его ближе и вынула пальцами.

Большая часть текста сгорела. Но несколько слов уцелели:

«…не первая…»

«…северная клятва…»

«…если она узнает…»

Я закрыла глаза на секунду.

Кто-то уже пытался что-то сжечь здесь. Не до конца. В спешке. И, возможно, совсем недавно.

Значит, комната действительно была не просто подготовлена для меня. Её чистили. Слишком старательно.

Я сжала обгоревший клочок вместе с запиской.

Нет. Это не просто несчастливая свадьба и не просто чужой позор. Я попала в место, где женщин используют как часть старой сделки. Где одну невесту уже погубили. Где вторую успели опорочить ещё до брака. И где женщина в чёрном бархате слишком спокойно входит в комнату новобрачной, будто проверяет свою работу.

Я медленно поднялась.

Если Каэлин прав хотя бы в одном, завтра действительно будет хуже.

Но теперь у меня было хоть что-то.

Не оправдание. Не защита.

След.

И я уже знала, за кем он тянется.