Попаданка в тело опозоренной невесты

Глава 9. Имя врага среди своих

Несколько секунд никто не двигался.

Слова о первой жене лорда Эйрина будто остались висеть в воздухе отдельной тенью. Старой. Грязной. Такой, о которой молчат не потому, что забыли, а потому, что слишком хорошо помнят.

Я смотрела на Каэлина и впервые видела, как трескается его привычная холодная собранность. Не снаружи — внутри. Едва заметно. Но этого хватало, чтобы понять: он не знал. Или не знал настолько много.

— Продолжайте, — сказала я тихо.

Он перевёл взгляд на письмо. Пальцы, державшие бумагу, были сжаты слишком сильно.

— «…мне сказали, что я стану хозяйкой, а на деле я только ключ. И если я не соглашусь молчать, меня уберут так же тихо, как убрали первую жену лорда Эйрина. Мирэна знает больше, чем говорит, но боится не за меня. Она боится того, чьё имя никто не должен произносить рядом с клятвой. Если со мной что-то случится, ищите не любовника и не соперницу. Ищите того, кому нужен не брак, а наследие…»**

Он замолчал.

— Дальше, — повторила я.

—«…я слышала это внизу, за дверью зала совета. „Она сгодится, если кровь отзовётся“. Так сказал мужчина. Второй ответил: „Если не эта, возьмём следующую“. После этого я поняла, что мне здесь не место. Но было уже поздно.»

У меня по спине пошёл холод.

Не эта — возьмём следующую.

Значит, Севейна не была случайной жертвой. И Элинария — не случайная невеста. Их выбирали. Подводили. Проверяли. Как будто речь шла не о женщинах, а о сосудах для старой сделки.

— Там есть подпись? — спросил Тарвис глухо.

Каэлин перевернул лист.

— Нет.

Я подошла ближе и взяла письмо из его рук. На внутреннем сгибе, почти у края, было ещё несколько слов, едва видных от времени:

«Если кровь проснётся, дом больше не отпустит её.»

Я медленно подняла глаза.

— Это уже не просто брак.

— Это мы поняли ещё в храме, — отрезал Каэлин. Но голос у него был глуше обычного.

Тарвис смотрел не на письмо — на портрет Севейны.

— Первая жена лорда Эйрина… Официально говорили, что она умерла от лихорадки через полгода после родов.

— А неофициально? — спросила я.

Старик молчал слишком долго.

— Говорили разное. Что ребёнок родился мёртвым. Что после этого она начала видеть то, чего нет. Что сама просила запереть покои. Что потом её не стало. Дом быстро закрыл тему. Слишком быстро, если вспоминать сейчас.

Я перевела взгляд на Каэлина.

— Ваш отец жив?

— Да, — коротко ответил он.

— И он всё ещё глава рода?

— Формально — нет. Фактически… — он осёкся.

— Фактически вы до сих пор живёте в доме, где слишком многое решено до вас, — закончила я.

Он посмотрел так, будто хотел одёрнуть, но не смог. Потому что это было слишком похоже на правду.

— Нужно найти священника, которого упоминает Севейна, — сказала я. — Если он ещё жив.

— Нет, — резко возразил Тарвис. — Сначала нужно понять, кто знал о письме. Если в доме есть уши у старого совета, священник не переживёт и следующего утра.

Это тоже было верно.

Я снова посмотрела на портрет. Севейна на нём была почти спокойной. Но теперь я уже видела: художник поймал не покой. Принуждение к покою. Тот самый вид женщины, которой велели быть красивой и удобной, пока за её спиной уже решают, кто станет следующей.

Следующей.

Элинария.

Я.

Мысль ударила слишком ясно.

— «Если кровь отзовётся», — повторила я. — Они ждали именно этого. В храме печать вспыхнула. Значит, для них я не просто неудобная жена, а…

— Не заканчивай, — резко сказал Каэлин.

— Почему? Потому что вам неприятно это слышать?

— Потому что если ты права, то времени у нас меньше, чем казалось.

Тарвис подошёл к двери и выглянул на лестницу, потом плотно закрыл её снова.

— Милорд. Это письмо нельзя нести в кабинет. Не сейчас. Полдома живёт чужими глазами.

— Тогда куда? — спросила я.

Старик медленно обернулся.

— В старую архивную келью под часовней. Про неё почти никто не помнит.

Каэлин коротко кивнул.

— Хорошо. Письмо и портрет пока остаются здесь. Дверь запереть. Ключ — у меня.

— А что с Мирэной? — спросила я.

Он помедлил.

Вот он. Узел, к которому нас ведёт план книги. Имя врага среди своих. Но всё уже сложнее, чем в начале. Мирэна явно знает много, но она может быть не главным врагом, а звеном.

— С ней я поговорю сам, — сказал он.

— Нет. — Я сказала это сразу. — Теперь уже нет. Я буду там.

— Это не обсуждается.

— Тогда и письмо можете снова спрятать под тканью. И делать вид, что женщины в вашем доме просто слишком впечатлительные.

На этот раз он шагнул ко мне резко.

— Думаешь, мне нравится, что ты права чаще, чем нужно?

— Нет. Думаю, вам нравится командовать чаще, чем нужно.

Между нами осталось слишком мало расстояния. В темноте башни, под взглядом мёртвой Севейны, это ощущалось почти опасно. Каэлин смотрел на меня в упор — зло, тяжело, сдержанно. Я не отводила глаз, хотя сердце уже стучало где-то в горле.

— Ты не понимаешь, во что лезешь, — тихо произнёс он.

— А вы не понимаете, что я уже внутри.

Тарвис очень вовремя кашлянул.

— Милорд. Ссориться под портретом мёртвой невесты — плохая примета даже для нашего дома.

Каэлин отступил первым. Самую малость. Но этого хватило, чтобы воздух снова можно было вдохнуть.

— Хорошо, — сказал он холодно. — Ты пойдёшь. Но говорю сразу: одно неверное слово — и я выведу тебя оттуда сам.

— Какая забота.

— Какая усталость, — отрезал он.

Обратно с башни мы спускались ещё быстрее, чем поднимались. Письмо я больше не держала в руках, но казалось, будто его слова идут рядом, цепляясь за камень:не эта — возьмём следующую.

Когда мы вернулись в жилое крыло, у дверей покоев Мирэны по-прежнему стояла стража. Один из людей Каэлина вытянулся, увидев нас.

— Никто не входил, милорд. Никто не выходил.

— Открыть.

На этот раз Мирэна не сидела у окна. Она стояла посреди комнаты, будто знала, что мы придём уже не с подозрениями, а с чем-то хуже.

— Судя по лицам, вы нашли нечто неприятное, — сказала она.

— Мы нашли письмо Севейны, — ответил Каэлин.

Вот тогда она побледнела по-настоящему.

Не театрально. Не красиво. Живо.

— Где? — спросила она едва слышно.

— В западной башне. За портретом.

Её пальцы медленно сжались.

— Значит, оно всё-таки осталось.

— Ты знала? — голос Каэлина стал опасно тихим.

— Я надеялась.

— Не лги мне.

— А я и не лгу, — резко сказала она. — Я знала, что Севейна пыталась оставить след. Но не знала, где именно. Она не доверяла мне до конца. И была права.

Я смотрела на неё внимательно. Сейчас ложь уже ощущалась бы иначе. Но Мирэна, кажется, впервые говорила не для того, чтобы выиграть разговор, а потому что слишком долго молчала и устала от этого не меньше нас.

— Почему вы писали Элинарии? — спросила я. — И не смейте снова называть это заботой.

Мирэна перевела взгляд на меня.

— Потому что она начала задавать те же вопросы, что когда-то задавала Севейна. Потому что увидела закрытую башню. Потому что нашла старые счета из архивов и поняла, что её брак нужен не для границы. И потому что я уже один раз промолчала достаточно, чтобы потом много лет слышать, как женщина падает со ступеней во сне.

В комнате повисла тишина.

— Вы были там? — спросила я.

Она закрыла глаза на миг.

— Нет. Я слышала. Я была в нижнем коридоре. Севейна побежала наверх после ссоры. За ней пошёл он. Через минуту был крик. Потом мне сказали, что я ничего не слышала и ничего не видела. А утром её уже хоронили как несчастный случай.

— Кто? — жёстко спросил Каэлин.

Мирэна посмотрела на него очень прямо.

— Твой отец.

Я не вздрогнула только потому, что внутри всё будто застыло.

Каэлин тоже не шелохнулся. Но лицо у него стало каменным до пугающего предела.

— Вы уверены? — спросила я тихо.

— Да, — ответила Мирэна. — Я не видела самого толчка. Но я видела его на лестнице минутой раньше. Слышала его голос. И потом — как Тарвису велели забыть всё, что не было сказано при свидетелях.

Я резко повернулась к старику.

Тарвис не отвёл взгляд.

— Мне велели молчать, — сказал он глухо. — И я молчал. Потому что в ту ночь я ещё служил не Каэлину, а дому. А дом тогда значил лорда Эйрина.

— Вы знали всё это время? — выдохнула я.

— Не всё, — ответил он. — Но достаточно, чтобы потом слишком внимательно смотреть на каждую новую невесту.

Теперь стало ясно многое. Его осторожность. Его молчание. Его нежелание сразу обвинять Мирэну. Он не доверял ей, но и не считал главным чудовищем.

— Тогда почему вы не остановили свадьбу? — спросила я уже Каэлину.

Он ответил не сразу.

— Потому что не знал этого, — сказал он. — Потому что мне с детства рассказывали о несчастном случае. Потому что я вырос в доме, где отец умел говорить так, что все вокруг принимали его версию за порядок вещей. Потому что, — он резко сжал челюсть, — я был уверен, что контролирую собственную жизнь. И, видимо, ошибался.

Это был, наверное, самый честный его ответ с момента нашей встречи.

Но честность не делала ситуацию легче.

— Значит, враг не Мирэна, — сказала я. — По крайней мере, не главный.

— Я этого не сказала, — холодно ответила она. — Я пыталась напугать Элинарию и заставить её отказаться. Да. Я подталкивала её. Да. Я была готова испортить ей репутацию, если это спасёт ей жизнь. Да. За это можете ненавидеть меня сколько угодно. Но я не убивала Лиору. И не травила Элинарию настойкой. Кто-то другой сыграл на том, что я уже успела сделать.

Вот теперь картина складывалась жёстче и страшнее. Мирэна запустила первую волну — письма, страх, намёки, давление. А потом кто-то, зная это, довёл дело дальше. Выманил Элинарию в галерею. Оглушил или опоил. Устроил позор. Убрал служанку-свидетельницу. И всё это — под крышей дома, где главная тень, возможно, до сих пор принадлежит Эйрину.

— Где сейчас ваш отец? — спросила я.

Каэлин посмотрел на меня так, будто этот вопрос он и сам уже задавал себе в голове.

— В северной резиденции. По крайней мере, так должно быть.

— Должно быть — плохая формулировка, — сказала я.

— Знаю.

Мирэна вдруг усмехнулась без всякой радости.

— Наконец-то вы оба начали думать о правильном человеке.

Я подошла ближе.

— Тогда скажите мне ещё одно. Почему в письмах Элинарии вы всё время говорили о клятве и крови? Что именно им нужно от невесты?

Она помедлила. Это был не страх. Скорее, старая привычка не произносить нечто вслух.

— У рода Арденов старая легенда, — сказала она наконец. — Что линия их силы ослабла после смерти первой жены Эйрина и после того, как не родился ребёнок от того брака. Потом пошли неурожаи на севере, срывы старых договоров, неудачные союзы. Отец Каэлина поверил, что дому нужно вернуть «правильную кровь» через брак с женщиной из определённой ветви.

Я похолодела.

— Из ветви Элинарии?

— Да.

— Значит, меня выбрали не случайно.

— Не тебя, — тихо поправила Мирэна. — Элинарию. Но раз печать отозвалась уже на тебе… теперь всё стало ещё хуже.

Потому что к ним пришла не та девушка, которую они рассчитывали сломать, а кто-то другой в том же теле. И если клятва всё равно сработала, значит, дело действительно не в характере невесты, а в крови, линии, теле.

И всё равно — почему так?

Я ещё не знала.

Но план книги уводил дальше, и я чувствовала, как он стягивается.

— Хорошо, — сказал Каэлин. — С этого момента никто не действует в одиночку. Мирэна остаётся под охраной. Тарвис поднимает списки всех, кто служил в доме во время смерти Севейны и моей мачехи. Я хочу имена, письма, старые приказы, всё. И ещё — кто имел доступ к архивной канцелярии и внутренним печатям.

— А вы? — спросила я.

Он посмотрел на меня долго.

— А я поговорю с матерью Элинарии. И с твоим отцом.

— Зачем?

— Потому что если они знали, на какой союз шли, мне нужно понять, из страха они молчали или из выгоды.

— А я?

— А ты пойдёшь со мной.

Мирэна тихо усмехнулась.

— Уже не прячешь её за дверью?

— Уже поздно делать вид, что это помогает, — отрезал он.

Мы снова посмотрели друг на друга. И в этот раз между нами было уже не только недоверие. Ещё и общее понимание: кто-то в этом доме годами превращал брак в механизм отбора. И я — следующая, у кого вместо будущего приготовили роль.

Но теперь я знала имя тени.

Эйрин.

Отец Каэлина.

И если это правда, то самая опасная змея жила не среди женщин в бархате.

Она сидела в самом сердце рода.