Попаданка в тело опозоренной невесты

Глава 3. Следы чужого позора

Меня вели не в покои новобрачной.

Это я поняла почти сразу.

Мы миновали парадную лестницу, украшенную белыми лентами, свернули мимо большого зала, где ещё недавно гремела свадебная музыка, и пошли в ту часть замка, где стены были темнее, а людей — меньше. Здесь уже не пахло цветами и воском. Здесь пахло холодным камнем, железом и старыми тайнами, которые слишком долго не выпускали на свет.

Каэлин шёл впереди, не оглядываясь. Я — на полшага позади. Не потому, что хотела подчиниться. Просто не собиралась сейчас нарываться без пользы. После галереи стало ясно: вокруг слишком много нитей, которые я пока даже не вижу. А слепой бунт — лучший способ повиснуть на одной из них.

У двери из тёмного дуба нас ждал Тарвис.

— Комната готова, милорд.

— Эта? — спросила я, окинув взглядом узкий коридор.

— Вам здесь не нравится? — без всякого интереса отозвался Каэлин.

— Для новобрачной — мрачновато.

— Вы не в том положении, чтобы выбирать.

Он толкнул дверь, и я вошла первой.

Комната оказалась не тюремной, но и не праздничной. Просторная. Холодная. С высоким окном, тяжёлыми серыми шторами, узкой кроватью под тёмным балдахином, камином без огня и письменным столом, на котором уже лежали перо, бумага и запечатанный кувшин воды. Ни цветов. Ни свадебных подарков. Ни намёка на то, что сюда привели женщину, которая час назад вышла замуж.

Сюда поселили не жену.

Сюда заперли неудобную проблему.

Я медленно прошлась по комнате. На полу — плотный ковёр с северным узором. На стене — гобелен с чёрным лесом. У окна — кресло с высокой спинкой. У двери — слишком тяжёлый засов для гостевой комнаты.

— Я под арестом? — спросила я, не оборачиваясь.

— Пока — под наблюдением, — ответил Каэлин.

— Какое мягкое название для недоверия.

— Вы предпочли бы честность? Хорошо. Я вам не верю.

Я повернулась к нему.

— Прекрасно. Зато я хотя бы знаю, на чём стою.

Он прикрыл дверь. Тарвис остался снаружи. Теперь мы были вдвоём, и это ощущалось почти физически — как будто воздух в комнате стал плотнее.

— Тогда начнём с начала, — сказал Каэлин. — Ночь перед свадьбой. Что вы помните?

— Ничего, что было бы полезно вам. Я уже говорила.

— А мне показалось, вы вообще любите говорить только то, что выгодно вам.

— Это называется выживать.

В его взгляде мелькнуло раздражение. Но не наигранное, не светское. Настоящее. Кажется, его бесило не только моё положение. Его бесило, что я не вела себя так, как должна была вести женщина, которую только что размазали о камень репутации.

— Хорошо, — произнёс он после паузы. — Тогда я скажу, что знаю я. Возможно, вы наконец поймёте, насколько близки к пропасти. Вчера вечером вы покинули семейный ужин раньше времени. Через час вас не оказалось в покоях. До рассвета вас искали по всему западному крылу. Нашли в восточной галерее — в слезах, с разорванным рукавом и без охраны. Вас вынес оттуда лорд Астен. Половина свидетелей решила, что вы были с ним наедине. Вторая половина — что вы пытались от него сбежать. Ни одна из версий не делает вам чести.

— А что делает чести вам? — спросила я. — Всё равно взять меня в жёны после такого?

Его лицо стало ещё холоднее.

— Я не обязан отчитываться перед вами.

— Конечно. Только вы уже отчитываетесь. Своим тоном. Своим взглядом. Тем, как старательно вы объясняете, что мне не на что надеяться.

Он подошёл ближе. Не резко. Почти лениво. Но от этого стало только хуже.

— Вы ошибаетесь. Я ничего не объясняю. Я предупреждаю. Если выяснится, что вы лжёте мне, я не стану спасать вас от последствий.

— А если выяснится, что лгут вам?

— Тогда я найду, кто именно.

На секунду мне захотелось поверить, что он действительно это сделает. Не ради меня. Ради собственного контроля, своей власти, своей привычки доводить всё до конца. Но даже такой мотив был лучше пустого презрения.

— Тогда начните с простого, — сказала я. — Скажите, зачем вам вообще понадобился этот брак.

Он замолчал.

Вот. Попала.

Не в больное место — в важное.

— Не ваше дело, — произнёс он наконец.

— Уже моё. На моей руке ваша печать. На моей шее — ваш дом. Меня втянули в этот союз не меньше, чем вас.

— Вас втянули? — тихо переспросил он. — Интересная формулировка.

Я внутренне поморщилась. Опять. Опять слишком чужие слова для женщины этого мира. Надо быть осторожнее. Гораздо осторожнее.

— Меня заставили идти к алтарю, — поправилась я. — Так звучит лучше?

Он смотрел ещё несколько секунд, потом неожиданно отвернулся и подошёл к столу. Взял кувшин, налил воды в бокал, поставил передо мной.

— Пейте. Вы бледны.

— Какая внезапная забота.

— Не обольщайтесь. Вы упадёте в обморок — и у меня станет на одну проблему больше.

Но воду я всё-таки взяла. Пальцы слегка дрожали, и я надеялась, что он этого не заметит. Напрасно. Каэлин замечал всё.

Пока я пила, он молчал. А потом вдруг сказал:

— Этот брак нужен был не только вашему отцу.

Я опустила бокал.

— Значит, всё-таки нужен был.

— Наши земли граничат. Союз между родами должен был закрыть старый спор о северной границе. И ещё… — он сделал короткую паузу, словно решая, говорить ли дальше. — Старая брачная клятва. Договор, заключённый много лет назад между моим родом и вашим.

— Магический?

Он посмотрел резко.

— Откуда вы…

— Печать в храме, — быстро сказала я. — Обычные украшения так не вспыхивают.

Он не ответил, но по лицу стало ясно: в точку.

— Значит, дело не только в политике, — произнесла я тише. — Ещё и в крови. В наследии. В старом обязательстве.

— Этого вам достаточно.

— Нет. Но вы всё равно большего не скажете.

— Начинаете учиться, — холодно бросил он.

Я поставила бокал и села в кресло у окна. Спина ныла, голова гудела, чужое платье тянуло вниз тяжёлым подолом. Только сейчас до меня дошло, что с момента пробуждения я ещё ни разу не оставалась одна. Ни секунды, чтобы просто выдохнуть и признать: я действительно в другом мире. В чужом теле. В чужом браке. В чужой беде, которая уже успела стать моей.

— Лорд Астен, — сказала я. — Кто он?

Каэлин ответил не сразу.

— Мой дальний вассал. Молод. Глуп. Красив настолько, чтобы женщины прощали ему лишнее.

— Он был близок с Элинарией?

— Вы спрашиваете меня о собственной репутации?

— Я спрашиваю о женщине, в теле которой проснулась без памяти, — отрезала я. — Или вам нравится, когда я ничего не понимаю?

Это прозвучало резче, чем я хотела. Но он, похоже, уже привык к моим перепадам.

— Нет, — сказал он. — Насколько мне известно, близок он с вами не был. Но это не мешало вам разговаривать с ним слишком часто, чтобы породить сплетни. А вчерашняя ночь дала этим сплетням мясо.

Значит, прежнюю Элинарию уже подводили к краю. Аккуратно. Постепенно. Не одним ударом, а целой цепью намёков, встреч, слухов. Тогда её позор действительно был не случайностью. Его строили заранее.

Я подняла взгляд.

— Кто такая Мирэна?

Имя подействовало мгновенно.

— Осторожнее, леди.

— Вот как? — я чуть наклонила голову. — Значит, имя чувствительное.

— Мирэна — моя кузина. И я не позволю вам превращать любую найденную на полу безделушку в повод для обвинений.

— Брошь — не безделушка. Это улика.

— Это предмет, который мог быть подброшен.

— Тогда вы тоже не уверены.

Он ничего не сказал. И это было красноречивее любого ответа.

В дверь тихо постучали. Не дожидаясь приглашения, вошла девушка в скромном тёмном платье и переднике. Молоденькая, испуганная, с глазами, которые сразу же уткнулись в пол.

— Милорд, вы велели…

— Да. Это Нора, — сказал Каэлин. — С этого дня она будет прислуживать вам.

Я посмотрела на девушку. Та явно ждала, что я сейчас либо расплачусь, либо устрою истерику.

— Ты давно в замке? — спросила я.

Нора вздрогнула.

— Третий год, миледи.

— Ты знала Лиору?

— Немного. Она была из южного дома, не из северного.

Каэлин резко вмешался:

— Нора здесь не для разговоров.

— А для чего? Следить, как я ем и сплю? — спросила я.

— В том числе.

— Какая честь.

Он проигнорировал колкость и обратился к девушке:

— Принеси леди тёплое платье. И пусть кто-нибудь уберёт свадебный наряд. С него хватит сегодняшнего дня.

После этих слов он посмотрел на меня как-то странно. Не мягко. Но и не так ледяно, как раньше. Возможно, даже ему было неприятно видеть на мне платье, которое уже успело стать символом позора и смерти.

Когда Нора торопливо вышла, я вдруг поняла, что хочу задать один вопрос прямо сейчас. Пока он ещё здесь. Пока не надел на лицо маску окончательно.

— Почему вы всё-таки не отказались от свадьбы?

Каэлин замер у двери.

— Вас бы это устроило?

— Меня бы устроила правда.

Он медленно повернулся.

— Вы хотите знать правду? Хорошо. Потому что отказ разрушил бы не только ваш род. Он дал бы моим врагам право заявить, что дом Арденов не способен удержать даже собственную клятву. А я не даю врагам такого удовольствия.

Вот оно.

Не жалость. Не долг перед невестой. Не благородство.

Гордость. Власть. Контроль.

И всё же он пришёл.

— Значит, я для вас — часть войны, — сказала я.

— А вы ожидали стать частью любви?

От такого даже ответить было трудно.

Он вышел, не дожидаясь реакции. Дверь закрылась. Щёлкнул замок — едва слышно, но я всё равно заметила.

Я осталась одна.

Наконец.

Сначала я просто сидела, уставившись на потухший камин. Потом медленно поднялась и подошла к зеркалу у стены. Та же девушка. Те же серые глаза. Тот же слишком красивый рот, сейчас сжатый в тонкую линию. Я коснулась пальцами щеки — чужой, гладкой, холодной.

— Кто ты была? — спросила я шёпотом своё отражение.

Ответа, конечно, не было.

Но было другое.

На шее, под цепочкой с синим камнем, я заметила тонкую красную полоску. Почти исчезнувшую под пудрой. Не царапина. След от пальцев? От захвата? Вчерашняя Элинария явно не просто плакала в галерее. Её там держали.

Я быстро расстегнула ворот платья и увидела ещё один след — тёмный синяк у ключицы. Свежий. Небольшой, но очень говорящий.

— Тебя не соблазняли, — прошептала я. — Тебя хватали.

Значит, ночь перед свадьбой могла быть не тайным свиданием, а ловушкой. Её вывели, перехватили, удерживали, а потом выставили всё так, как было выгодно кому-то другому. Но зачем? Чтобы сорвать брак? Или, наоборот, чтобы загнать невесту к алтарю уже сломанной?

Я снова подошла к креслу, но взгляд зацепился за письменный стол.

На белой бумаге у края лежала тонкая полоска тёмного воска. Совсем крошечная, будто здесь недавно стояло письмо с печатью, а потом его быстро убрали. Я провела пальцем по дереву. Пыль вокруг была почти нетронутой, зато одно место — возле правого угла — выглядело чище. Как будто отсюда совсем недавно взяли шкатулку или коробку.

Комнату готовили в спешке.

Или что-то из неё вынесли до моего прихода.

В дверь снова постучали. Вернулась Нора — уже с платьем густого синего цвета и чистым бельём на руках.

— Миледи… вам помочь переодеться?

Я обернулась.

— Да. И заодно ответь мне на один вопрос.

Она побледнела.

— Если смогу.

— Кто первым сказал, что я была ночью с мужчиной?

Нора застыла. Потом быстро посмотрела на дверь — так, будто даже стены могли донести.

— Я не знаю наверняка… но говорили, что это услышали от леди Мирэны. Она будто бы сама видела, как вас вынесли из галереи.

Вот так.

Не просто имя. Не просто брошь. Ещё и первый голос, пустивший нужную версию по дому.

Я шагнула ближе.

— А Лиора? Она что говорила?

Нора совсем сникла.

— Утром она хотела что-то сообщить вашей матушке. Я слышала. Только не успела. Её позвали вниз… а потом…

Потом её нашли мёртвой.

Я медленно выдохнула.

— Спасибо, Нора.

Она так удивилась простой благодарности, что подняла на меня глаза впервые за всё время. В них был не только страх — ещё и осторожное недоумение. Похоже, прежняя Элинария так со служанками не говорила. Или, наоборот, уже давно не могла.

Когда Нора помогала мне снять свадебное платье, я вдруг почувствовала в подкладке что-то жёсткое. Почти незаметное. Не ткань. Не шов.

— Подожди.

Я сама вывернула внутренний край корсажа и замерла.

Между слоями ткани был спрятан узкий клочок бумаги. Маленький, сложенный вчетверо, помятый от спешки. Я вытащила его и развернула.

На нём было всего несколько слов, написанных нервной рукой:

«Не верь женщине в чёрном бархате. Она уже погубила одну невесту.»

Я подняла глаза на Нору. Та ничего не видела — возилась с юбками у кровати.

Женщина в чёрном бархате.

Мирэна?

И что значит — уже погубила одну невесту?

У меня внутри всё похолодело, но уже не от страха. От понимания, что прежняя Элинария пыталась оставить след. Хоть какой-то. Перед тем как её окончательно втоптали в грязь.

Я медленно сжала записку в ладони.

Нет, она не была дурой. Не была пустой красавицей, о которой все говорили с таким пренебрежением. Она знала, что её ломают. И пыталась хоть кому-то, хоть как-то оставить правду.

В этот момент за дверью послышались шаги. Мужские. Тяжёлые. Уверенные.

Нора испуганно выпрямилась.

А я быстро спрятала бумажку в рукав нового платья, ещё даже не до конца надетого.

Потому что вдруг поняла: если кто-то полез в подкладку свадебного наряда раньше меня и не нашёл записку, значит, мне пока просто повезло.

А в замке, где удача важнее правды, долго везти не может.