Простушка на одну ночь

Глава 17

Глава 17

Марсель

Пребывание в доме отца всегда давалось мне с трудом. С этим местом связано слишком много воспоминаний: и хороших, и плохих… Я давно в ссоре с отцом, наше общение — напряженное и, по большей части, вынужденное. Но в этот раз я почти не обращаю внимание на отца. Все мое внимание занимает одна вертлявая и проблемная задница, которую я еще не оприходовал. Шатохина!

Вот же зараза… Никак не могу избавиться от мыслей о ней.

У Лены Шатохиной есть потрясающая возможность вывести из себя за несколько минут, довести до белого каления и засесть занозой глубоко внутри. Упрямая девка… Упрямая… И ведь не замечает, куда попала. Так и пропадет, дуреха, из-за упрямства. Жалко ее… Да, наверное, просто жалко!

Каждый человек должен сделать в жизни нечто хорошее. Может быть, моим проектом станет спасение Ленки из кабалы долгов и эскорт-агентства, куда она угодила по собственной глупости!

Благое дело… На небесах зачтется.

К тому же благодарность никто не отменял, а поскольку я Шатохиной нравлюсь, благодарить она меня будет ох как горячо и старательно.

Вот и решил для себя. У меня хватает денежных средств, есть накопления на счетах.

Надеюсь, этих денег хватит!

Осталось только вытянуть из Ленки клещами правду о том, кому сколько и за что должна. Подробно. Без утайки…

Решив для себя, что поступлю именно так, призадумался, как лучше преподнести эту новость.

Ленка — та еще штучка, острая на язык, как бритва, замкнутая в себе. Казалось бы, на первый взгляд, она — веселушка легкомысленная, но я так и не знаю о ней почти ничего. Кроме обрывков сведений из разговора с друзьями и собственных вариантов, которые я додумал. Вроде не дурочка, но вляпалась так глупо…

Так какая же ты на самом, Елена-Сирена?

Я достаточно много времени провожу в раздумьях, пытаюсь мыслить спокойно. Когда Шатохиной нет рядом, мне это удается намного легче. Понимаю одно: так, как мы общаемся сейчас, никуда не пойдет. Вообще основа для общения и доверительных отношений дрянная. Я ее купил для развлечения, а хочу чего иного. Она упирается в оплаченное время и твердит, что хочет заняться чем-нибудь еще.

Может быть, и так?

Скрепя сердце, возвращаюсь в дом, полный намерений найти Шатохину и поговорить, а она спускается мне навстречу по лестнице.

Замираем синхронно.

На ней темно-серое платье свободного покроя, немного тяжеловатые ботильоны и косуха. Образ дерзкий, но ей идет.

Замечаю, как она часто начала дышать, волнуясь при моем появлении. Решаю начать с небольшого комплимента, подбодрить ее улыбкой.

— Ты переоделась. Выглядишь замечательно.

Комплимент выходит, а улыбка выходит натянутой. Наверное, все от напряжения. Я пытаюсь держать себя в руках и постоянно напоминаю, что ссориться — не вариант. Она, кажется, тоже придерживает свой язык за зубами, и от этого мы оба чувствуем некоторую неловкость.

— Это я выбрала из тех вещей, что мне прислали из магазина. По поручению твоего отца.

Настроение омрачается.

— Много там? — спрашиваю отрывисто.

— Несколько повседневных образов можно собрать. Я умею комбинировать вещи.

— Я не спрашиваю, что ты умеешь, я… — чуть не рычу!

Заставляю себя замолчать.

Стискиваю пальцы в кулак, опустив на перила лестницы. Да что же это такое? Мой хваленый контроль — ни к черту.

По вспышке в глазах Шатохиной я понимаю, что она тоже с трудом сдержалась от резкого ответа. Мы балансируем в опасной близости от пропасти очередной ссоры. Словно темпераментная итальянская парочка, бьющая посуду при каждом выяснении отношений…

— Я хотела с тобой поговорить.

— Занятно. Я тоже.

— Может быть прогуляемся? — предлагает Шатохина. — У твоего отца замечательный дом, но я бы охотнее погуляла на свежем воздухе.

— Тут целый парк за территорией.

— Да, лучше там.

Раньше мне нравилось гулять в этом парке. Давно-давно…

Старательно сворачиваю эти воспоминания куда подальше. Сначала мы просто молча идем по тропинкам, слушая, как чирикают птички и потрескивают то ли сверчки, то ли кузнечики.

— Присядем? — показываю на одну из лавок рядом с небольшим журчащим фонтаном.

— Да, пожалуй.

Чинно присаживаемся. Между нами свободно бы и третий поместился. Почему так далеко? Я обвожу взглядом профиль девушки, понимая, что отношения выяснять совсем не хочется. Я бы охотнее ее просто поцеловал. Ее вкус, мягкие губы, умелые касания бойкого язычка… В голове возникает белый шум, мысли текут фривольно, пах начинает гореть от желания.

— Я хотела поговорить. О твоем отце.

— Сколько? — усмехаюсь.

— Что? — удивляется, округлив глаза.

— Да брось, — усмехаюсь. — Сколько он тебе заплатил? Или обещал заплатить?

— За что?!

— Не знаю. За секс?

Шатохина вскакивает и отвешивает мне пощечину. В ухе звенеть начинает! Бля, да это не дамская пощечина, а хорошая такая деревенская оплеуха.

— Ну ты и свинья, Марсель! Как ты вообще мог такое подумать?! Что, если ты купил меня, так думаешь, что все кругом мне платят?! Еще и твой отец?! Фу, мерзкий, озабоченный… ГОВНЮК! Не хочу я тебя обслуживать! — топает ногой. — Не буду! Не буду! Плевать мне, что потом станет. Плевать, как накажут. ВСЕ! С меня хватит! Довольно! Уууу…. — трясет сжатыми кулачками. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу тебя!

Выдав тираду, она срывается с места и сердито топает в обратном направлении.

— Куда пошла? — рычу ей вслед.

— Подальше от тебя.

Догнав ее в два счета, дергаю на себя. Разумеется, она вырывается, сопротивляется, шипит, брыкается. Пытается отвесить мне ногой в пах, и ой, как это может быть больно, если взять во внимание толстую подошву на ботильонах.

Но мне все же силой удается ее скрутить и обезвредить, прижав спиной к своей груди.

Мы оба тяжело дышим, пот с меня льется градом.

— Успокойся!

Новый рывок.

— Успокойся, кому сказал! — прикусываю мочку ее уха.

— Ай, больно!

Целюсь ниже, куснув за нежную кожу шеи.

— Больно! Не кусай меня!

Шатохина бултыхает ногой, пытаясь меня достать. Я переставляю ногу в тот же миг, и в итоге мы оба валимся в траву возле тропинки.

Вредина пытается уползти. Я хватаю ее за ногу и тяну к себе, быстрым броском наваливаюсь сверху и прижимаю к траве.

— Отпусти… — бубнит она.

— Отпущу, как успокоишься.

Я дышу тяжело, прижавшись лбом к затылку Лены. Пахнет она вкусно — собой, чем-то таким сладким и в то же время пряным, диковатым, но манящим.

Возбуждает меня...

— Я спокойна, отпусти! — продолжает упрямится Елена-Сирена. — Это тебе надо пройти лечение. Бросаешься обвинениями, как мартышка экскрементами в зоопарке.

Поневоле мой грудак раскалывает смехом от картинки, которая вспыхнула в голове.

— Что, правда?

— Я все сказала. Ничего не хочу иметь с тобой общего. Я увольняюсь.

— Дурочка… — зарываюсь носом в ее волосы, пахнущие вкусно. — Так сколько тебе заплатил мой отец? И за что?!

— О боже. Никто. Ни за что. Мне не платил. Ну, кроме тебя, разумеется. За сопровождение. Это не сопровождение! Это каторга! Это пытка какая-то…

— Не платил? — спрашиваю немного спокойнее.

— Не платил! Когда бы он мне успел заплатить, если я постоянно с тобой?!

— Если он тебе не платил и не подкатывал, о чем ты хотела поговорить.

— Встань с меня, тяжело. А еще тут букашки…

— Ты же деревенская, букашек не должна бояться.

— Вот полежи лицом возле муравейника. тогда поговорим!

— Что?

Я быстро встаю и поднимаю Шатохину, отряхивая ее от травы и поправляя одежду. К слову, она снова меня обманула. Никакого муравейника рядом не было!

— Муравейник. Ага! — говорю я, сложив руки под грудью.

Смотрю на девушку сердито. Что за коза такая?! И ухо до сих пор ноет.

— Ага, — кивает она, отступая понемногу.

— Ладно, забей. Говори, что хотела.

— А смысл? — фыркает. — Ты сноб и чистоплюй. Снял меня, знаешь, что ты — мой первый клиент, и все равно плюешься через раз, обзывая шлюхой и выставляя меня продажной для всех. Не хочу я с тобой разговаривать. Мне неприятно! Неприятно после всего, что было. Мы поговорили, и я думала, что ты все понял! Но, кажется, ты только в пьяном состоянии можешь быть милым и выглядеть рыцарем… — заканчивает с горькой досадой. — Поэтому давай расторгнем договоренность или что там у тебя с Марго. Не выйдет ничего. Ничего хорошего не выйдет!

— Успокойся. Посидим, поговорим. Я тебя услышал и признаю, что перегнул палку. Извини.

— Извини?

— Прости. Присядешь?

Шатохина нервно постукивает ногой, потом садится на лавочку, но всем своим видом показывает, чтобы я держался от нее подальше. С виду — та еще фифочка, знающая себе цену!

— Говори.

— Нет, ты первым.

— Что?

— Да, — кивает она и требует смотря вперед. — У тебя, что ни разговор об отце, так начинается бомбежка! Думаешь о самом плохом. Я даже на Библии могу поклясться, что твой отец мне ничего не предлагал, не платил. Но ты думаешь иначе, ждешь подвоха. Между вами черная кошка пробежала, что ли?

— О нет, — усмехаюсь. — Может быть, возьмем тему попроще?

Тишина в ответ.

— Ладно. Мама умерла. Мы с отцом остались одни. Он воспитывал меня по-своему и преподавал уроки. Разные. Считал, что характер нужно закалять. Постоянные поставы, подстрекательства, испытания на прочность. Бесконечный квест… Последней каплей терпения стал вечер, когда он оттрахал мою же девушку у меня на глазах.

— ЧТО?! — ахает Ленка.

— Да. У меня была девушка. Мы встречались, занимались сексом. Она как-то осталась с ночевкой у нас в доме, была под впечатлением от роскошной обстановки. Знала, что я богат, но не настолько. Попросила остаться на день-два. Отец был не против… Как-то мне пришлось уехать. Друг в больницу угодил. Я думал, что проведу в больнице всю ночь, но вернулся раньше. Папаня трахал мою девушку в гостиной, нагнув раком над столом. Он и сейчас выглядит молодцевато, а тогда… вообще от баб отбоя не было. Богат, красив. Ему любая была готова дать! Но ему понадобилось трахнуть именно мою девушку! — скриплю зубами.

Уже так не бомбит! Откровенно говоря, вообще не бомбит. Есть только осадок по отношению к поступку отца.

— И?

— Что “и”? Он даже не остановился, когда я вошел! Потом ему хватило наглости заявиться ко мне в комнату и рассказать, что это был очередной урок от папани. Мол, девку я выбрал себе меркантильную и слабую на передок. Она ему глазки строила, и была не прочь замутить за спиной у своего парня с его более перспективным отцом. Он и взял предложенное.

— Мне жаль, — шелестит голос Лены.

Глаза у нее стали как чайные блюдца. В шоке, наверное, с нравов в моей семье.

— Может быть, он и был прав. Нормальная девушка бы не согласилась на это все, да? Знаю, что он никогда не прибегает к силе и не вынуждает. Ему и не нужно. Соблазном он владеет намного лучше. Но тогда я очень сильно психанул и той же ночью сбежал, но перед этим поджег дом.

— Охренеть! — тихонечко охает Шатохина, прижав обе ладони ко рту. — Никто не пострадал?

— Пострадало самолюбие отца, гостиная, которая выгорела почти целиком, и наши отношения. Я бросил учебу в экономическом, куда он мне советовал отправить учиться, и решил жить отдельно. Поступил в летное. Дальше наши пути разошлись… Было еще несколько попыток вернуть меня в лоно семьи и увлечь семейным делом. Доходило до скрытых угроз, но до шантажа он не опустился и не использовал свою власть, хотя мог с легкостью вышвырнуть меня. Скажем так, прямо не толкал палки в колеса, но пытался повлиять на мое решение. Это если вкратце пересказать нашу историю отношений.

— О черт… Я даже не представляю, каково тебе было! Мне так жаль…

Шатохина подсаживается поближе и гладит меня по плечу, утешает, смотря со слезами. И чего меня утешать? Не у меня куча проблем, а у нее…

— Я видел, как отец глазел на тебя на вечеринке. Плюс подогнал тебе целый гардероб. И когда ты сказала, что хочешь поговорить о моем отце…

— Ты мгновенно решил, будто он меня купил или соблазнил деньгами! — заканчивает за меня Шатохина. — Ничего подобного! Но теперь я понимаю, почему ты так подумал и не обижаюсь.

Она меня обнимает за плечи и всхлипывает, поглаживая по шее и по спине.

— Ты расстроена?

— Конечно. Родители — это самые важные люди в жизни, а ты рано остался сиротой, еще и отец учудил. Мне так жаль, так жаль… — повторяет она.

— Эээ…

Не знаю, как реагировать на сочувствие. Я ему не обучен. Нет такой установки. Отец всегда говорил, что выживает только сильнейший, а слабакам в этой жизни не место. Сочувствие — это слабость.

Поэтому сейчас у меня в груди возникают странные ощущения, как будто сердце застыло, а мир, напротив, грохочет и раскачивается, сходя с привычных мест. В горле першит немного. Я пытаюсь остановить вихрь неожиданных чувств, разложить их по полочкам, обуздать ураган.

Кажется, удается понемногу.

Я отстраняюсь первым. Шатохина вытирает слезы, как будто ее мой рассказ потряс до глубины души.

— Я, что, такой жалкий? — выдаю немного грубо.

Несколько раз моргнув, она вытирает слезинки.

— Нет. Ты снова не так все понял. Я просто подумала, какие бы решения я ни принимала, сколько раз с места на места переезжала, перескакивала… Родители всегда меня поддерживали, даже если я косячила и подводила. Звонили, спрашивали, как дела? Это так важно, когда кому-то не плевать, как у тебя дела. И, даже если все очень плохо и обо всем не расскажешь, на душе становится немного легче. Мне просто обидно, что у тебя не было такой поддержки… Это не жалость. Это сочувствие. У тебя плохо с разбором эмоций.

— Да, наверное. Не очень. Но насчет поддержки ты не права. У меня есть друзья. Давно вместе… Примерно с тех самых пор, как я ушел из семьи.

— Мне захотелось позвонить и сказать своей семье, что я их очень сильно люблю. Всех.

— Звони…

— Телефон оставила в комнате. Потом позвоню, обязательно позвоню! — вытирает остатки слез. — Мне кое-что рассказали. Может быть, ты в курсе, конечно. Но все же скажу.

— И?

— Звонила Марго.

При упоминании этого имени лицо Шатохиной неуловимо меняется, застывает, кожа становится чуть бледнее, а на шее выступает быстро бьющаяся венка.

— Что хотела? Я ей уже заплатил.

— Просто она считает нужным контролировать. Напоминает, что нельзя разочаровывать клиента. Любит держать руку на пульсе. Она сказала, что твой отец неизлечимо болен. Сведения из проверенных источников. У кого-то из ее знакомых есть доступ к медкартам…

— Что?!

Я шокирован. Мой отец выглядит бодрым, полным сил. Конечно, у нас дерьмовые отношения, но он все же мой отец, и я до сих пор помню, как он учил меня кататься на велосипеде, как собирал со мной миниатюрные модели яхт, автомобилей, самолетов… Больше всего мне нравились именно они — резвые железные птицы, способные унести в небо.

— Значит, ты не знал. Послушай, я точно не знаю. Но Марго говорила так уверенно! К тому же она начала раздавать советы, и сказала, что я ничего не должна ей за сгоревшее дизайнерское платье, а она не из тех, кто тратится по пустякам.

— Какие еще советы?

— Сам подумай. Говорит, что если Кречетов-старший болен, то скоро все достанется тебе. Марго советовала держаться за тебя старательно и учиться получать желаемое, управляя тайком.

— О как…

Марго. Как же меня бесит ее имя. В голове всплывают слова, брошенные вскользь Леной.

Контроль. Держать руку на пульсе. Подсказки… Наказание… Было что-то про наказания. Промелькнуло. Надо будет уточнить.

Бесит меня эта Марго. Рука она на пульсе любит держать! Выискалась рабовладелица… Надо избавить Шатохину от ее ига. Но сначала нужно узнать, чего хочет сама Лена.

— И ты собираешься следовать ее советам?

— Вот еще… Ага. Сначала тебе рассказала все, а потом буду делать то, что рассказала.

— Плохая из тебя шлюшка, Шатохина. Оооочень плохая. Мамку не слушаешь. Разочаровываешь меня постоянно. Не любишь совсем… — вздыхаю. — Не сосешь, так хоть поцелуй меня.