Развод. Слишком сильная, чтобы простить

ГЛАВА 14

Даша

Я захлопнула за собой дверь — с такой силой, что в коридоре задребезжало зеркало. Дом пах вычищенной ложью. Чистый, сверкающий, как всегда. Только я другая теперь.

Скинула пальто, шагнула вглубь. И не успела сделать двух шагов, как за спиной хлопнула входная дверь, и голос — тот самый, который раньше был якорем, стал теперь ржавым якорем на горло:

— Что. Это. Вообще. Было?! — Илья орал.

Я развернулась медленно. Он стоял в дверях, глаза налиты кровью, галстук сбит в сторону, волосы растрёпаны, будто его не эмоции, а ветер бил по дороге.

Я не сразу ответила. Засмеялась. Сначала — тихо. Потом громче. Смех истеричный, хриплый. Не смеялась — рвала из себя голос.

— Серьёзно? — выдохнула я, вытирая слёзы смеха тыльной стороной ладони. — Это лучшее, что ты мог придумать? Ты, мать твою, прибежал орать на меня?!

Он подошёл ближе, лицо его стало бледным.

— Ты… Ты просто решила сжечь всё? Показать это… всем? Это же твоя семья. Твой сын был там. Все видели!

— Ты спал с ней, с моей сестрой, — говорю, указывая пальцем в сторону второго этажа. — Месяцами. Может, годами. Ты трахал мою сестру, Илья. В моём доме. В нашей кровати. И ты смеешь сейчас стоять тут и упрекать меня?

— Это было ошибкой! — выкрикнул он. — Разовой. Ладно, несколько раз. Но…

— НЕСКОЛЬКО РАЗ?! — Я подошла ближе, почти в упор. — Ты, Илья, не понял самого страшного. Ты думал, что я сорвусь из-за тебя. А я… я даже не плачу больше. Знаешь почему? Потому что мой сын, наш сын, тоже был в постели с моей сестрой. И ты — ты знал. Или догадывался. Или делал вид, что не видишь. Потому что удобно. Потому что ты — жалкий.

Он отшатнулся. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то — страх? стыд? Или просто осознание, что я больше не та, что была.

— Это не твоя вина? — продолжила я тихо, но как нож. — Это было мне всё? Это ты сейчас на меня злишься? За то, что я не закрыла глаза и не поцеловала вашу "идеальную" семейную ложь в зад?

Он молчит. Он больше ничего не может сказать. А я — могу.

— Знаешь, в чём твоя настоящая ошибка, Илья? — прошептала я, наклоняясь ближе, почти к его уху. — Ты думал, что я сломаюсь. Что я уйду. Или что я вцеплюсь в тебя. Но нет. Я — та, кто останется. В этом доме. С этой жизнью. С этим будущим.

Я развернулась и пошла наверх. Лёгкие горели, сердце било в груди, как война в осаде. Он остался внизу. Он не крикнул. Не пошёл за мной как мне казалось.

Потому что всё понял.

Я не ухожу. Это они уходят. Один за другим. Вон — из моей жизни.

Но он, конечно, спешит следом и не оставит последнее слово за мной.

Козёл, что еще сказать…

Ночь проходит спокойно, если можно так сказать, но утро возвращает в реальность сразу.

— Нужно поговорить, — говорит муж, заходя в спальню, — остыла?

— Ты еще тут? Проваливай Мартынов.

— Даша, давай без истерик, — устало выдыхает Илья, потирая лицо, как будто это он жертва, а не я. — Мы взрослые люди. Всякое бывает.

— Всякое?! — голос дрожит, но слез не будет. Ни за него, ни за неё. — Ты спал с ней, Илья. С моей сестрой. Сколько раз? Или уже и не сосчитать?

Он молчит. И это хуже, чем любое «да».

— Всё было не так, как ты думаешь, — выдавливает наконец.

— Правда? Просвети. Это не секс, а сеанс духовного роста? Медитация между простынями? Или ты просто помогал ей "забыть прошлые травмы"?

Он смотрит на меня. В его глазах — ни вины, ни страха. Только раздражение и усталость.

— Я просто… расслабился. Это был момент. Вырванный из общего. Она понимала, что это ничего не значит. И ничего не изменит. И давно нет ничего уже, я больше не ведусь.

Он делает паузу и уже тише добавляет:

— Я не отпущу тебя, Даша. Ты же сама понимаешь. Мы с тобой слишком многое построили. Столько лет. Это не тот случай, когда по статусу меняют коней на переправе.

Я чувствую, как во мне всё внутри сжимается. Как будто кости под кожей стали из стекла.

— Что ты сейчас сказал?.. Что я — конь на переправе? И ты просто… оступился?!

Он не отвечает. Стоит, выпрямившись, будто всё уже решено.

— Женщина после сорока — это не то, что заводит. Прости, — бросает он резко, почти без эмоций. — Ты стала другой. Сухой. Холодной. Ты всё время в голове, Даша. Всё время в делах. А я — живой человек. Я хотел чувств. Хотел хоть раз не быть замом мэра, не быть ответственным. Просто… дышать. С ней дышал, но хватило и понял что семья дороже.

Я подхожу ближе. Очень медленно. Смотрю ему в лицо. И со всей силы бью по щеке.

Он даже не отшатнулся. Только взглянул на меня сверху вниз. И в этом взгляде — никакого раскаяния. Только усталость и снисхождение.

— Скотина. Предательская, гнилая скотина.

— Успокойся. Всё под контролем, — говорит он глухо. — Никто ничего не узнает. Все подчистим и все молчать будут. Твоя сестра не собирается встревать. Она знает, где её место. А ты… ты должна знать, где твоё.

— Моё? Моё место рядом с тобой после этого? После лжи, грязи и рубашки, которую ты даже не успел сменить?!

И тут она появляется.

Анна.

В дверях. В его рубашке или в рубашке нашего сына. Волосы растрёпаны, глаза блестят — довольная, наглая, почти победительница. На губах — её мерзкая, снисходительная улыбка.

— Ты же сама всегда говорила, что Илья — особенный. Вот я и прислушалась, — бросает она и скрещивает руки на груди.

Я смотрю на неё. На неё, с которой мы в детстве ели мороженое с одной палочки. Делили куклу, потом квартиру. Потом жизнь.

— Наслаждайтесь друг другом, — выдыхаю я, уже не чувствуя ни ярости, ни боли. Только ясность. — Надеюсь, вы подавитесь.

И разворачиваюсь. Без истерик. Без слёз.

Потому что в этой истории я выхожу как феникс.

А они — как пепел.

Я выехала в офис. Не чтобы спрятаться. Чтобы встать за стеклянной стеной и спокойно наблюдать, как рушится их мир. Потому что теперь он их — не мой. Мой я строю с нуля.

На парковке привычно моргнула охрана. Я кивнула, прошла через турникет — шаги по полу звенят, как молотки по гвоздям в крышке их чистенького, идеального гроба.

И вот — поворот к лифту. Ещё один шаг.

— Мам.

Меня будто ударило. Остановилась. Обернулась.

Никита.

Стоит в холле. Бледный. Глаза красные, будто не спал. Или плакал. Или и то, и другое. На нём мятая куртка, в руке — зажата пластиковая бутылка с водой. Смотрит на меня как на последнюю истину. Или как на приговор.

— Ты знала? — тихо спросил он.

— Что именно? — Я уже почти в лифте. Он делает шаг ближе. Я не двигаюсь.

— Что он… с ней. С Анной.

Молчание сжимается, между нами, как гвоздь в ладони. Острый, ржавый.

— Да, — говорю спокойно. — Знала. С того самого вечера, когда ты думал, что она тебе варит кофе пока меня и отца нет дома, а она писала ему и специально как я понимаю выводила с помощью тебя и Марка на ревность.

Он закрыл глаза. Как будто услышать было хуже, чем подозревать.

— Чёрт... Я... — Он упёрся ладонью в стену. — Я не знал, мама. Клянусь. Я думал…

— Думал, что ты особенный? Что она смотрит на тебя, потому что ты — ты? А то что она твоя тетка ничего не значит для тебя?

Он резко поднял глаза.

— Не надо. Не надо так. Ты сама знаешь, что не по крови. Мы с ней чужие.

— А как, Никита? Ты думал, что она тебя любит? А теперь что? Что она тебя выберет, а потом ещё и родит детей — мне внуков? — Я смеюсь. Горько, беззвучно. — Вы даже спали под моим потолком. В моей спальне. И ты... ты не задал себе ни одного вопроса.

— Я любил её, — прошептал он. — Мне казалось…

— …что всё возможно, да? — заканчиваю за него. — Добро пожаловать в реальность, сын. Она грязная, липкая и не про сказки.

Он сел на лавку в холле. Закрыл лицо руками.

— Я всё испортил. Прости меня мам, я предал тебя.

— Нет, Никита, — тихо, но с металлом в голосе. — Это не ты. Ты был пешкой. Дрянной, но всё же. Они играли. Ты — доска. Не вини себя сильнее, чем нужно. Ты мой сын и не играет роли что родила тебя не я. Я твоя мать и люблю тебя.

Он молчал. Несколько долгих секунд.

— А теперь что? — спросил он наконец. — Что дальше?

Я посмотрела на него. В его растерянные, обожжённые глаза. И вдруг поняла — он впервые за все годы не мальчик. Он мужчина, переживший свою первую войну.

— А теперь, Никита, ты поднимаешься. Встаёшь. И живёшь. Без иллюзий. Но с достоинством.

Лифт звякнул.

Я шагнула внутрь и остановилась. Обернулась через плечо:

— И, Никита... ты не обязан прощать. Никого из них. Даже себя. Но будь умнее. Не становись таким как они.

И двери закрылись.

А я поднялась вверх — в офис.

Потому что если ты сгорела, это ещё не конец. Это просто чёртово утро после пожара. И в этот раз я сама выберу, кого оставить в пепле.