Развод. Слишком сильная, чтобы простить

ГЛАВА 4

Даша

Я просыпаюсь рано. Не из-за будильника — из-за пустоты.

Ильи рядом нет, снова.

Сон, урывками возвращающийся в полубессознании, был странным: я блуждала по дому, в котором двери не открывались, а стены отодвигались, обнажая чужие лица.

Встаю, иду в душ. Затем — кухня. Всё по накатанной: кофе, два яйца всмятку, грейпфрут, йогурт. Я — человек ритуалов. Или была. Когда-то.

Ставлю чашку на стол, только делаю первый глоток — слышу шаги.

Мягкие. Неспешные. Мужские.

Марк.

Молодой, высокий, с теми самыми чуть беспорядочными волосами, которые модные девочки называют «творческим хаосом». В футболке и мягких брюках. Смотрит на меня, как будто впервые видит при свете дня.

— Доброе утро, Дарья, — говорит вежливо, даже с улыбкой.

— Доброе, Марк. Вы рано.

Он кивает. Подходит к кофемашине, ловко нажимает нужную кнопку, как будто живёт тут давно.

— Не спится? — спрашиваю.

— Привычка. Я всегда просыпаюсь рано. Особенно если не в своей мастерской, — он усмехается и поворачивается ко мне. — У вас тут красиво. Очень… рационально.

Хочется спросить: а то что твоя девушка с тобой не спит ночами, нормально?

Но я только киваю. Тепло. Почти по-матерински.

— Спасибо. Привычка.

Он делает глоток кофе и собирается что-то ещё сказать — но тут появляется Аня.

Спускается легко, почти сценично, в лёгком халате на запах, волосы чуть влажные, лицо свежее. Как будто выспалась. Хотя глаза всё-таки выдают — не спала. Или спала не одна.

Она бросает взгляд на Марка. И тут — самое интересное.

Ничего.

Никакого «привет, любимый», ни улыбки, ни прикосновения. Просто кивок, как соседу. Марк отвечает тем же. И я вижу: что-то между ними резко изменилось. Как будто выключили ток. От вчерашнего огонька не осталось и искры.

Я молча делаю глоток кофе и наблюдаю.

Сестра садится напротив. Берёт апельсин, начинает чистить.

— Как спалось? — спрашивает она меня.

— Спокойно, — отвечаю. — А вам?

— О, как убитая, — говорит она весело. — Марк, ты ел?

Он хмыкает.

— Не очень голоден.

— Тебе нельзя не есть, — говорит она уже через плечо, как будто по сценарию. — У тебя же потом выставка, силы нужны.

Он кивает.

— Спасибо, я справлюсь.

И снова — тишина. Напряженная, липкая.

Они сидят, как будто ничего не случилось. Ни ночных разговоров, ни того взгляда, что я поймала на пороге кабинета. Всё — под ковёр. А может он и не заметил вообще, что её не было?

Анна замечает моё молчание. Слишком длинное.

— Даша, — тянет она с той самой ноткой сестринской близости, которой вдруг стало слишком много, — не смотри так. Мы просто немного поссорились. Ты же знаешь, художники — тонкие натуры. Марк — огонь. А я — бензин.

Я поднимаю бровь.

— Ну да, я-то знаю. А Илью, кстати, не встретили утром?

— Уехал. Рано. Ему звонили прямо с утра, срочно в мэрию. Так быстро бегал тут по дому, даже попрощаться не успел. Сказал, что напишет тебе.

Я киваю. Медленно.

Вижу, как Анна переглядывается с Марком. Но он не улыбается. Он смотрит так, как смотрят на женщину, которая вдруг стала неинтересна. Или — опасна.

— Ну что ж, — говорю, вставая. — Завтрак удался. Спасибо, что спустились. А я поеду в агентство. Много дел.

Анна смотрит с укоризненным весельем.

— Ты всегда такая деловая. Вот я не умею так жить. Всё по часам. Надо, надо, надо… Когда ты отдыхала последний раз, а?

Я улыбаюсь.

— А когда ты в последний раз не лукавила и не играла?

Вилка в её руке замирает. На долю секунды. Марк смотрит на меня — и, впервые, почти одобрительно.

Я выхожу. Беру сумку, ключи. Не прощаюсь. И не оборачиваюсь.

Потому что в этом доме теперь — не просто трещина.

В нём уже сквозняк.

На работу в агентство добираюсь на автомате, все привычно тут. Все что я люблю и все, чем горю уже не один год.

К полудню я уже посмотрела несколько презентаций, подписала два контракта и дважды поругалась с Андреем из креатива за то, что он опять вставил в рекламу слово «инновационный». Кажется, всё как обычно.

Но не так.

Каждый звук слишком громкий. Экран слишком яркий. А в груди — давление. Как будто сердце пульсирует не по ритму.

Я сижу в кабинете, держу в руках бокал воды. Не кофе. Не крепкий чай.

Воду. Это уже само по себе диагноз.

В дверь стучат. Открывается — и появляется Дина.

Дина Ольховик — моя правая рука. Без лишних слов, без пафоса. Женщина, которая пережила бурю, осталась стоять — и выжгла всё, что мешало идти дальше. Всегда с прямой спиной, строгим маникюром и этим особым взглядом: вижу всё, но молчу, пока ты не захочешь говорить.

— Я принесла кофе, — говорит она, ставя поднос. — И те самые круассаны из "Флер". С миндалём.

— Спасаешь меня, — улыбаюсь, впервые за утро по-настоящему.

Она молча садится напротив. Отламывает кусочек круассана. Кладёт его в рот. Ждёт.

Я делаю глоток. И вдруг говорю:

— Он, кажется, мне врёт.

Она не моргает. Не ахает. Только чуть склоняет голову.

— Илья?

— А кто же ещё.

Пауза.

— Аня осталась у нас. В гости заехала и задержалась. Все как-то… я проснулась ночью, его не было в постели. Слышала голос. Смех. Они были в его кабинете. Она на диване, он, напротив, с бокалом. "Не спалось", — сказала она и он её развлекал.

— А как же тот Марк, про которого ты писала мне?

— Удивительное дело — Марк утром выглядел чужим. Ни взгляда, ни слова. Словно его вообще не было. Они оба играли, Дин. На публику.

Она молча кивает. Смотрит в окно. Потом поворачивается ко мне:

— Ты знаешь, Даша, когда мой ушёл, я тоже всё поняла не с постели. С чая.

— С чая?

— Он вдруг стал пить ромашку. Всю жизнь — кофе, крепкий, с сигаретой. А тут — "ромашка на ночь". Я спросила: с чего вдруг? Он сказал: "ты же говорила — тебе тяжело засыпать, вот и взял, чтоб вместе".

А я не говорила. И никогда не пила ромашку. Это его новая женщина пила.

Молчу. Эта история как будто резко стягивает узел в груди.

— Ты думаешь, я себе всё накручиваю? — тихо спрашиваю.

— Я думаю, ты слишком давно живёшь рядом с ним, чтобы путать тишину с ложью. Ты замечаешь, что он стал тише. Мягче. Слишком аккуратным. Потому что знает: ты сильная. Но даже сильные женщины — не бетон. Мы тоже крошимся.

Я облокачиваюсь о стол.

— Я не знаю, чего я боюсь больше — того, что это уже случилось, или того, что я просто перестала быть нужной. Он смотрит на неё как… как раньше на меня. Я это помню. Тепло. Глупо. Слишком близко.

Дина встаёт, обходит стол, садится рядом. Берёт мою руку.

— Смотри в глаза, Даш. Не прячься в подозрениях. Просто задай вопрос. По-настоящему. Чтобы не оставить ему лазеек. И смотри, как он ответит. Ты всегда знала людей. Всегда чувствовала, когда играют. Ты столькими тут руководишь, вот и бери его в оборот и эту стервозную дрянь тоже, если всё так как думаешь.

— А если я не хочу знать правду?

— Тогда оставайся и будь наблюдателем и с огромными рогами.

Мы сидим так молча. Круассаны уже остыли. Кофе чуть горчит.

Я вдруг понимаю, что сегодня вечером я задам вопрос. По-настоящему. Без истерик. Без театра. Только — правду.

Или то, что от неё останется.