Развод. Слишком сильная, чтобы простить

ГЛАВА 23

Даша

Я стою у окна. Высоко. Вижу крыши, терракотовые черепицы, лоджии с цветами, тонкие переулки, по которым неспешно катятся велосипеды. Это не Москва. Не Петербург. Это — совсем другое дыхание.

Улица внизу уже оживает: кофейни раскрывают ставни, кто-то гладит столы тряпкой, выносит корзины с круассанами, кто-то спешит — кто-то, наоборот, будто не умеет торопиться вовсе.

Я делаю глоток кофе. Горький.

Сзади шаги — я слышу их, ещё не оборачиваясь. Узнаю. Не по звуку, нет. По тому, как внутри всё становится… легче. Мягче.

Артём обнимает меня со спины. Лоб касается моего плеча. Он молчит. И в этой тишине — всё, что нужно.

— Выспалась? — спрашивает он через минуту.

— Немного. Но спала хорошо, — отвечаю.

— Снилось что-то?

— Нет. И это, наверное, и есть счастье.

Он усмехается.

— Пойдём пройдемся? Купим что-то на завтрак? Может, снова тот сыр… как он назывался?

— Буратта, — говорю я. — Помнишь, что я его люблю?

— Я всё помню, — тихо отвечает он.

Мы одеваемся — без суеты. Я в светлом льняном платье, он — в футболке и джинсах, волосы немного спутаны, и я замечаю, что он, кажется, ещё красивее на фоне этого города. Или он просто стал моим настолько, что я не замечаю чужих.

На рынке всё как в фильме: лавки с зеленью, запах базилика, женщины в платках, разговаривающие быстро, ярко, с жестами. Мы берём сыр, фрукты, свежую чиабатту и розовое вино.

— Знаешь, — говорит Артём, пока мы идём обратно, — ты тут совсем другая.

— Какая?

— Свободная.

Я улыбаюсь. Потому что он прав.

Я не прячусь. Я не жду звонков. Я не анализирую каждое слово. Я не думаю, где он и с кем. Не переживаю о работе, оказалось, что заниматься можно любимым делом даже из другой страны, особенно если есть кому доверять.

С Артёмом — всё просто. И в этой простоте — самое редкое счастье.

За ужином мы пьем вино. Он читает мне вслух смешные описания блюд из местного путеводителя. Я смеюсь так, что у меня сводит живот. И думаю, что именно так я должна была жить всегда.

Я не забыла прошлое. Но я вышла из него. Целая.

И теперь я здесь — не в бегах, не в ожидании. А в жизни.

Своей. Настоящей. С ним. С собой.

Время летело незаметно. И тут я согласна с тем, что счастливые часов не видят. Так и с нами. Это новая жизнь и она мне нравится.

Мы сняли небольшой домик с садом недалеко от старого озера. У Артёма здесь, в этом городе, галерея — его работы теперь висят на белых стенах между окнами в полный рост, в зале, где пахнет краской и лавандой.

Я иногда захожу туда — просто посидеть. Пью кофе, смотрю на женщин, которые стоят перед его картинами, и иногда ловлю на себе взгляды. Они не знают, кто я. И это, почему-то, приятно.

Мы стали спокойнее. Тише. Нежнее. Он научил меня не спешить. И слушать не только других, но и себя.

Иногда он рисует меня. Не в позе и не нарочно. Просто ловит — когда я мою фрукты, расправляю простыни, читаю книгу, прикусив губу.

— Я бы хотел однажды купить с тобой дом, — сказал он вчера. — Настоящий. Свой.

— А у нас что? Декорации?

— Нет. Это — сцена. Репетиция. Я хочу премьеру. С тобой.

Я смеялась. Но где-то внутри — дрогнуло. Он не давит. Не торопит. Но даёт понять, что для него я — не случайность.

А потом пришло письмо. От Владислава Олеговича, моего адвоката.

Сухое. Официальное.

"Прошу принять к сведению, Дарья Николаевна, что Илья Олегович Мартынов…"

Я перечитывала абзац дважды.

Он болен. Диагноз — неоперабельная опухоль. Время — считаные месяцы. Он просит поговорить.

Не умоляет. Не давит. Просто… просит.

И я… еду.

Не потому, что люблю. Не потому, что прощаю. А потому что в этой жизни — мы были слишком близко, чтобы теперь отводить глаза.

Он в палате частной клиники. Тот же человек. Но меньше. Бледнее. Плечи осунулись. Глаза стали прозрачнее, как у людей, которые видят финал.

— Ты пришла, — тихо сказал он.

— Ненадолго, Илья, — ответила я. — Помогу с врачами, документами. Но остальное…

— Я знаю. — Он кивнул. — Просто видеть тебя тут сейчас… значит, что я не был совсем никем.

Мы говорили немного. Без обвинений. Без театра.

Когда уходила, он сказал:

— Я правда любил тебя, Даш. Только… плохо умел это делать.

Я не ответила.

Потому что это не отменяло прошлого. Но, возможно, облегчало ему настоящее.

Я стояла на пороге палаты. Минуту. Может — две. Не от страха. И не потому, что передумала.

А потому что тут сейчас — не просто Илья. А история. Целая жизнь, которую мы однажды разделили. С ошибками. С предательством. Но всё же — с настоящим.

Обернулась так и не вышла из палаты. Он молчал. Просто лежал, глядя в окно. Он все еще был тем самым… Мужчиной, которого я когда-то любила.

Я обратно шагнула и подошла к кровати. Он обернулся. Не сказал ни слова.

Я медленно опустила руку на его ладонь. Тёплую. Сухую. Он вздрогнул, но не убрал её.

— Ты сильнее, чем думаешь, — тихо сказала я. — И у тебя есть причина жить.

Он смотрел на меня. Без слов. С какой-то щемящей растерянностью.

— Никита, — продолжила я. — Наш сын. Ты не имеешь права просто уйти и оставить его. Не после всего. Он не заслужил потери отца.

— Я… — прошептал Илья, но я остановила его движением головы.

— Не надо. Не сейчас. Просто запомни: борись. Не смей сдаваться. Не на этом этапе. Не так. Жизнь удивительна и поверь чудеса случаются.

Он кивнул. Медленно. И сжал мою ладонь чуть крепче, как будто в последний раз держался за реальность.

— Я тоже любила тебя, — сказала я, глядя в его глаза. — По-настоящему. Но, видимо, так было нужно, чтобы наши дороги разошлись. Чтобы мы оба что-то поняли.

Он закрыл глаза. Не потому, что устал. А потому что не знал, что ответить.

Я вытащила руку из его хватки. Осторожно. Не резко. Словно отпуская не его — а всё, что было, между нами.

— Прощай, Илья. Или… до встречи — если ты выберешь бороться. Я обещаю тебе лучших врачей, но и ты не опускай рук.

Я вышла и не обернулась.

В коридоре пахло хлоркой и кофе из автомата.

Жизнь продолжалась дальше. И сейчас у каждого свой путь.