Развод. Я (не) буду твоей (СИ)

Глава 15

Карина

Сцена, которая открывается передо мной, кажется вырванной из какого-то дешёвого, истеричного сериала. Моя сестра вцепилась в Женю, её пальцы скрючены на его шее, её лицо искажено гримасой, в которой я с первого взгляда читаю не настоящий ужас, а лихорадочный, расчетливый азарт. Она вопит, и её голос режет тишину нашей прихожей:

— Отпусти! Не трогай меня! Я приехала успокоить сестру! Похотливый кобель!

Женя стоит, откинувшись назад, его руки в застывшем жесте отстранения, на лице смесь ярости, отвращения и полнейшей растерянности. Он видит меня. В его глазах вспыхивает сигнал тревоги, мольба, предчувствие новой катастрофы.

Но в этот момент со мной происходит странная вещь. Весь тот комок эмоций, что клокотал во мне с момента свадьбы… вся боль, ревность, страх, недоверие… все внезапно замирает. Не исчезает, но застывает, как лава, и сквозь его раскаленную, но уже твёрдую поверхность пробивается ледяная, кристально чистая ясность. Я вижу картинку перед собой не как участник, а как сторонний наблюдатель. И эта картинка фальшива до тошноты.

Я не хлопаю дверью. Не вскрикиваю. Не бросаюсь ее оттаскивать. Я делаю то, что сделала бы на совещании, увидев неубедительные слайды коллеги. Я молча захлопываю дверь за спиной, снимаю обувь, ставлю ее ровно на свое место на полке. София на секунду замолкает, её вопль обрывается на полуслове. Её взгляд, дикий и неспокойный, обращается ко мне.

Я прохожу мимо них в коридор. Чувствую на себе ее горячий, требовательный взгляд и его напряженный, полный вопросов. Я ставлю сумочку на комод, вешаю куртку. Каждое движение медленное, нарочитое, спокойное. Я даю себе время. Время, чтобы этот холод внутри окреп и закалился в броню.

Потом поворачиваюсь к ним. Нет, к ней. Я смотрю прямо на Софию и делаю это впервые за много лет, не как на сестру, а как на человека, который стоит передо мной и совершает определенные действия. Я вижу на её щеках следы слез, но они не размазаны, они аккуратные, как у актрисы, знающей, когда камера снимает ее крупным планом. Я вижу, как её пальцы всё ещё впиваются в ткань футболки Жени, но в этой хватке нет силы отчаяния, в ней есть театральный надрыв.

— София, — говорю я, и мой голос звучит не громко, но очень чётко. Он падает в наступившую тяжёлую тишину, как камень в гладкую воду. — Прекрати спектакль. Сейчас же.

Она моргает. Её губы подрагивают, но я вижу, как в глубине глаз, под маской жертвы, шевелится раздражение и досада, что сцена не пошла по плану.

— Карина, дорогая. Я пришла, чтобы успокоить тебя, но он… он… он набросился на меня! — её голос снова становится визгливым.

— Выходи, — повторяю я, не повышая тона. Я не спорю. Не опровергаю. Я просто констатирую факт и отдаю приказ. — Возьми свои вещи и выйди из моего дома. Сейчас.

Женя осторожно, как бы боясь спровоцировать новую вспышку, отводит её руки от себя. Она сопротивляется всего секунду, но потом её хватка ослабевает. Она смотрит на меня, и я впервые вижу в её взгляде не ненависть и не торжество, а растерянность.

Её сценарий не предполагал такой моей реакции. Он предполагал слёзы, обвинения, возможно, даже удар. Он предполагал, что я, сломленная и неуверенная, снова поведусь на её игру. Но не это. Не это ледяное, контролируемое спокойствие.

— Ты… ты не веришь мне? — выдыхает она, и в её голосе слышится уже не актёрская, а настоящая обида. Обида режиссёра, чью гениальную постановку не оценили.

— Я верю тому, что вижу своими глазами, — отвечаю я. — А вижу я сейчас очень плохую игру. Выходи.

Она медленно, словно в замедленной съёмке, опускает руки. Отступает на шаг от Жени, в состоянии какой-то полной растерянности. Её взгляд бегает между нами, ища слабину, крючок, за который можно зацепиться, но не находит. Каждое её движение теперь кажется мелодраматичным и утрированным. Она тянет время, надеясь, что я сорвусь.

Я не срываюсь. Я стою и жду, сложив руки на груди. Женя стоит неподвижно, как скала, его взгляд прикован ко мне, полный немого изумления и чего-то ещё… надежды?

Наконец, София выпрямляется. Она смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Ты пожалеешь, что не выставила его за дверь еще вчера, — говорит она тихо, но уже без истерики. Голос низкий, полный обещания. — Ты выбрала не ту сторону, сестрёнка.

— Дверь прямо за тобой, — говорю я, не удостаивая ее ответом.

Она резко разворачивается и выходит, хлопнув дверью. Эхо этого хлопка долго висит в воздухе.

И только когда звук её шагов затихает на лестничной клетке, я позволяю себе расслабиться. Руки начинают дрожать. Колени слегка подкашиваются. Вся та ясность, что держала меня, отступает, обнажая пустоту и дикую усталость. Я делаю шаг и прислоняюсь к косяку.

— Карина, — слышу я его тихий, осторожный голос мужа. Он не подходит. Я поднимаю на него глаза. — Она сказала, что у нее есть какое-то видео измены. Что я спал с ней, — говорит он, не пытаясь ничего скрыть от меня.

Он замирает, и я вижу, как по его лицу пробегает волна чистейшей, неподдельной ярости.

— Но это ложь. Всё, что она сказала — ложь. Она пришла, чтобы шантажировать меня. Говорила, что если я не разведусь с тобой и не женюсь на ней, она покажет тебе запись, где мы…, — он не может договорить. Он с силой выдыхает воздух. — Но никакой записи нет и быть не может! Я не… я даже не могу представить…

Я киваю, медленно, все еще переваривая.

— Я знаю. Я ей не верю. Не тогда, в кафе. И не сейчас, — мне нужно сказать это вслух. Для него и для себя. — Но теперь, Женя, посмотри, что происходит. Моя семья верит ей на слово и готова разорвать тебя на части. И она сама, с её… фотографиями, тестами и шантажом.

Он смотрит на меня, и в его глазах что-то меняется. Уходит паника, появляется сосредоточенность.

— Что ты предлагаешь?

— Они играют грязно. Играют на моих старых травмах, на твоей репутации, на семейных чувствах. Это нас истощает. Пора придумать свою игру.

Я вижу, как в его взгляде загорается тот самый огонь, который я так любила в нём всегда. Огонь бойца, который видит цель, а не только препятствие.

— Какую? — спрашивает он просто.

— Пока не знаю, — честно признаюсь я. — Но мы найдем их слабое место. Не её истерики. А то, что стоит за ними. Почему? Зачем? И где та ниточка, за которую можно потянуть, чтобы вся эта паутина лжи расползлась. Мы найдём её. Вместе.

Он молча смотрит на меня, а потом медленно, очень осторожно, словно боясь спугнуть, протягивает руку и касается моей щеки. Его пальцы теплые, реальные.

— Ты вернулась, — тихо говорит он. И он имеет в виду не из кафе. Он имеет в виду к нему. К нам.

— Я никуда и не уходила, — отвечаю я, прикрывая глаза. — Я просто… заблудилась ненадолго.

И впервые за эти бесконечные сутки, стоя в прихожей, еще пахнущей духами моей сестры, я чувствую не беспомощность, а странную, трезвую решимость.