Развод. Я (не) буду твоей (СИ)

Глава 9

Карина

Я сбрасываю вызов. Телефон падает на диван, словно раскалённый уголь. У меня нет слов. Никаких. Но её вопрос… этот ядовитый, подобострастный шёпот.

“Ты же не позволишь ему остаться в твоём доме?” — висит в воздухе, крича о правде громче любых скриншотов. Она не хочет его для себя. Она хочет, чтобы его не было у меня. Она хочет разрушить всё. До основания.

— Карина, я…, — начинает Женя, но его слова тонут в оглушительном грохоте, обрушившемся на входную дверь.

Это не звонок. Не стук. Это ураган из кулаков и ярости. Я вздрагиваю, инстинктивно прижимаясь к спинке дивана. Женя мгновенно вскакивает. Его лицо еще секунду назад полное боли, теперь искажено холодной решимостью. Он не спрашивает, не колеблется. Он идет и открывает.

На пороге стоят мои родители. Мать. Её лицо покрыто багровыми пятнами гнева, глаза выпучены, губы подрагивают. Отец стоит сзади, его обычно спокойное лицо напряжено, скулы ходят ходуном. Он сдерживает бурю, но я вижу, что плотина вот-вот рухнет.

— Мерзавец! Тварь! Кобель! — голос матери пронзает квартиру, как нож.

Её взгляд падает на Женю, и она, кажется, готова броситься на него с когтями.

— Ты! — она с ненавистью тычет пальцем в его грудь. — Да как ты вообще посмел?! Как у тебя хватило совести? Жениться на одной моей дочери, а вторую... вторую опозорить! Ребенка ей заделать! Обрюхатить ее! Идиот! Ублюдок!

— Людмила Петровна, — голос Жени тих, но в нём сталь. Он не отступает ни на шаг, блокируя ей вход.

— Не смей мне тут говорить: “Людмила Петровна”! — она кричит, слюнявя губы. — Ты будешь отвечать за то, что сделал! За всё! Ты немедленно разведешься с Кариной и женишься на Софии! Ты слышишь меня? Там ребёнок! Ты обязан на ней жениться!

— Мама, — только и успеваю я вставить, как она бросает на меня испепеляющий взгляд.

— Не смей мне ничего сейчас говорить! Переживешь! Никто еще не умер от того, что развелся. Я не позволю, чтобы у ребенка Софии не было отца! Вы разведетесь! Он обязан стать ее мужем! Обязан нести ответственность!

— Обязан? — Женя издает короткий, сухой звук, похожий на смех, но лишённый всякой веселости. — Я не обязан вам ничем. И тем более жениться на вашей второй дочери.

— Как это ничем не обязан?! — вступает отец, его терпение лопается. Он отодвигает мать и встаёт перед Женей грудью. — Если ты мужик, то неси ответственность за свои поступки! Ты что, баба, что ли? Сделал ребенка, так отвечай за то, что сделал! В следующий раз думать будешь!

Женя смотрит на него, и в его глазах вспыхивает такой холодный, опасный огонь, что я сама едва не вздрагиваю.

— Ответственность? — он переспрашивает, и его голос становится тише, но от этого только страшнее. — А вы много ответственности на себя взяли, Виктор Иванович?

Отец замирает. Он понимает, о чём речь. О его вечных “командировках”, о его любовницах, о которых знала вся семья, но на которые мать предпочитала закрывать глаза, лишь бы сохранить видимость благополучия.

— Что…? Что ты несешь? — пытается парировать он, но уверенности в его голосе уже нет.

— Вы, — Женя говорит чётко, словно бьёт наотмашь, — вы сломали всю веру в мужчин у своей родной дочери. Вы своими вечными “командировками” и её молчаливым одобрением, — он кивает в сторону моей онемевшей матери, — вы сделали её такой. Недоверчивой. Раненой. Из-за вас моя жена боится доверять мужчинам. Из-за ваших поступков. Потому что она знает, что за этим может скрываться. И теперь вы смеете говорить мне о чести? О том, что я “не мужик”, когда моя вина еще даже не доказана, в отличие от вашей?

Он делает шаг вперёд, и отец, невольно, отступает.

— Я потратил годы, — Женя почти рычит, — чтобы она научилась мне доверять. Чтобы перестала ждать подвоха. Чтобы поверила, что можно любить и быть любимой, не оглядываясь. А вы... вы сейчас пытаетесь внушить ей, что это я виноват в том, что ваша вторая, видимо, крайне проблемная дочь беременна. Да я бы никогда так не поступил! Ни с Кариной, ни с кем бы то ни было другим! Пока ваша семейка, пытается все разрушить, я пытаюсь построить, а вы только и делаете, что мешаете.

— Как ты смеешь! — взвизгивает мать и, вырвавшись из ступора, с размаху бьёт Женю по лицу.

Звук пощёчины оглушителен в наступившей тишине. Я выскакиваю из-за его спины, и сердце останавливается. На щеке Жени проступает красное пятно. В его глазах дикая, первобытная ярость. Он смотрит на мою мать, и мне кажется, что сейчас случится что-то непоправимое.

— Женя! — я бросаюсь к нему, хватаю его за руку. Его мышцы напряжены, как стальные канаты. — Всё, хватит. Прошу тебя.

Он оборачивается ко мне. Его взгляд, полный бури, встречается с моим. Он видит мой страх, мою мольбу. И что-то в нём смиряется. Ярость отступает, сменяясь усталой, горькой решимостью.

Он снова смотрит на моих родителей.

— Убирайтесь, — говорит он тихо, но так, что слова падают, как камни. — Убирайтесь из нашего дома. Сейчас же.

Отец пытается что-то сказать, найти какие-то слова, но мать, рыдая, уже тянет его за рукав к выходу. Они отступают, боясь дальнейшего гнева моего мужа. Дверь захлопывается.

Я стою, всё ещё держа его за руку, и чувствую, как он дрожит. От гнева. От унижения. От всего этого кошмара.

И я понимаю, что только что увидела его настоящего. Не того, кто пишет, как на тех скриншотах. А того, кто готов был разорвать всё в клочья, но остановился ради меня.