Развод. Я (не) буду твоей (СИ)

Глава 6

Карина

Я не верю. Ни ему. Ни ей. Я просто не могу. Две опоры. Два самых близких человека. И между ними пропасть, в которую рухнула я.

— Карина, послушай меня, — голос моего мужа, приглушенный, но настойчивый. — Я люблю тебя. Я не хочу тебя терять. Мы справимся с этим. Нам просто нужно остыть и все обсудить спокойно. Без эмоций. На холодную голову.

“Остыть”.

Словно я раскалённый металл, а не человек с разорванным в клочья сердцем в свой самый счастливый день в жизни. Я не отвечаю. Прижимаю ладони к ушам, отказываясь слушать, но его слова всё равно просачиваются сквозь эту пелену гула, оставшуюся после звонка сестре.

— Карина, это какое-то безумие! Я не понимаю, что на нее нашло! Но мы же не можем просто взять и поверить ей… Ты же моя жена. Вспомни через что мы с тобой прошли.

Я не могу больше это слушать. В голове настоящий бедлам. Я молча разворачиваюсь и иду на кухню.

Хлопаю дверью. Звук удара должен принести облегчение, но его нет. Только гулкая тишина кухни и бешеный стук сердца в ушах.

Сразу после этого слышу сдавленный рык Жени и следом глухой удар, будто он ударил кулаком обо что-то твёрдое. Я вздрагиваю, инстинктивно делая шаг к двери, но останавливаюсь. Нет. Я не выйду.

— Дыши, Карина. Просто дыши. Попробуй все понять. Осознать. Собрать по кусочкам. Найти, где правда, а где ложь, — шепчу я себе под нос, опираясь руками о столешницу.

Но ответ не приходит. Надо успокоиться, как и сказал Женя. Возможно, тогда я смогу увидеть правду.

Руки трясутся так, что я едва могу удержать чайник. Наливаю себе зеленый чай с мятой и сажусь за стол.

“Успокаивает нервы”, — глупо звучит в голове. Будто чай может склеить мою разбитую жизнь.

Нужно взять себя в руки. Проанализировать. Но мысли путаются, натыкаясь на два лица. Его, искаженное болью и непониманием, и её, с той странной, торжествующей улыбкой. А еще этот приторно-сладкий голос в его телефоне: “Ты же сам сказал, что хочешь закончить это…”

Дверь на кухню открывается. Женя стоит на пороге, и вид у него такой, будто он прошёл через ад. Глаза красные, волосы всклокочены.

— Я клянусь тебе, — говорит он тихо, опускаясь передо мной на колени. Его руки ложатся на мои колени, но я не чувствую их тепла, лишь тяжесть. — Клянусь всем, что у меня есть. Между мной и твоей сестрой ничего не было. Ничего. Не то что секс... мы даже за руки не держались. Ни разу.

Я смотрю в его глаза. В эти знакомые до боли глаза, в которых сейчас плещется такая искренняя мука, что моя уверенность дает трещину. Я хочу верить.

— Давай... давай оба успокоимся, — сдаюсь я, слыша свой собственный, усталый голос. — И... вернемся к этому разговору. Позже. Завтра. Мне нужно время. Понять. Подумать. Все слишком неожиданно.

— Ты права. Нам нужно успокоиться. Обоим. Давай, пошли спать, — он поднимается, его голос становится мягким, заботливым. — Ты устала. Ты на грани. Давай.

Он прав. Тело отказывается слушаться, ноги гудят от целого дня на каблуках, а потом еще этот стресс. Он аккуратно берет меня под локоть, помогает встать. Его прикосновение, которое еще недавно вызывало отвращение, сейчас кажется единственной опорой в этом шатком мире. Он заботливо провожает меня до нашей спальни, помогает лечь. Накрывает одеялом, поправляет подушку. В его движениях привычная, отточенная любовь. Та, что была всегда. Та, в которую я верила.

Я поворачиваюсь на бок спиной к нему. Слышу, как он садится на край кровати.

— Карин, я докажу, что это не мой ребёнок, — говорит он почти шепотом. — Ради нас.

Он встаёт. Я чувствую, как матрас выпрямляется. Слышу его шаги. Спиной ощущаю, как он останавливается в дверях. Он не давит. Не кричит. Затем уходит.

Через минуту до меня доносится звук включенного телевизора из гостиной, скрип дивана. Он лег там, чтобы дать мне время, свободу.

Но наш диван такой маленький по сравнению с ним.

“У него же ноги по колено будут свисать”, — мелькает в голове дурацкая мысль. Но я не даю себе ухватиться за эту жалость.

Сон не идёт. Я пытаюсь анализировать, перебирать в памяти все их встречи, все взгляды, все слова. Но не могу найти ни одной зацепки, ни одного намека, который бы заставил меня усомниться в нем. Сейчас, когда первая, слепая волна шока спала, я понимаю… я была слишком эмоциональна. Слишком жестока.

Я лежу, смотрю в окно, наблюдая за тем, как за окном светает, а я так и не сомкнула глаз. Просто смотрю, как ночь медленно сдаётся, окрашивая небо в грязно-серые тона.

На тумбочке вибрирует телефон. Наверное, родители. С истерикой, что я так похабно сбежала с собственной свадьбы. Медленно, будто в замедленной съёмке, тянусь к нему.

На экране: “Любимая сестренка”.

В горле встает ком. Дышать становится труднее.

Зачем? Зачем она пишет? Что ещё она хочет сказать? Разве, может быть, что-то еще хуже тех слов, что она уже сказала?

Пальцы дрожат, но я открываю ее сообщение. Смотрю на экран и дышать становится просто невозможно.