Развод. Я (не) буду твоей (СИ)

Глава 36

Карина

Я сижу в палате, на стуле у стены. Не держу её за руку. Не шепчу ей ничего утешительного. Я просто здесь. Присутствую физически, но эмоционально отрезана пропастью. Я не могу снова стать ей сестрой. Не могу стать той, кем была до всего этого ужаса.

— Карина, поешь, — нарушает тишину голос Жени. Он протягивает мне завернутую в бумагу шаурму. Она ещё теплая. Я даже не слышала, как он вышел.

— Спасибо, — бормочу я. Откусываю кусок, но он сухой и какой-то безвкусный. Он застревает у меня в горле. Я с трудом проглатываю.

— Как мы ей скажем? О том, что… случилось, — тихо спрашиваю я, глядя на неподвижное лицо Софии. — Это же…

— Карина, она сама это сделала. Она не думала головой. Это полностью ее вина, и ей за это платить, как бы грубо это сейчас не звучало, — Женя садится рядом, его голос твёрдый. — За все приходится платить, и такова цена за ее безалаберность.

— Может, нам стоило её остановить?

— Как ты себе это представляешь? Ты бы дралась с ней за бутылку? И что бы из этого вышло? В лучшем случае она бы просто ударила тебя. А если бы что-то серьёзное? Тогда ты бы здесь лежала вместо неё, а я оказался бы за решеткой.

— Ты прав, мы бы ничем ей не помогли.

— Вот и правильно. Карина, успокойся, — он перебивает мою глупую логику. — Мы не можем нести ответственность за её поступки. Тем более после всего, что было.

— Но она же…

— Я понимаю. Но ничего не изменить. Она сошла с ума. Признай это. И дело не в тебе или во мне, а в её помешательстве. Ей не нужен был этот ребенок. Она лишь хотела с его помощью разрушить нашу семью.

София постепенно приходит в себя. Сначала шевелится ее рука. Она издает странный гортанный звук. Ее веки начинают дрожать.

Я моментально вскакиваю, откидывая шаурму на тумбочку. Но за руку её не беру. Не могу. Не знаю почему. Наверное, все еще не могу её простить. Женя встаёт рядом, готовый к чему угодно.

Она открывает глаза. Растерянные, мутные. Смотрит в потолок, потом медленно переводит взгляд на нас.

— Где я? — её голос хрипит.

— В больнице, — сухо отвечает за меня Женя, и в его голосе нет даже намека на жалость или сострадание.

— Что я тут делаю?

— Ты не помнишь? — я смотрю в ее глаза, и мне кажется, что алкоголь все еще бурлит в ее крови.

— Не особо. Голова болит.

— Женя, позови врача, — говорю я, не отрывая от нее глаз.

— Зачем врача? — она пытается приподняться, но слабость валит её обратно.

— Тебя должны сначала осмотреть.

Женя кивает и выходит. Мы остаёмся одни. София бледная, губы пересохшие, потрескавшиеся.

— Хочешь воды? — спрашиваю я.

— Нет. Во рту какая-то дрянь.

— Тебе поставили капельницу. Вроде какой-то физраствор или что-то такое, чтобы нейтрализовать алкоголь в твоей крови.

— Зачем? Разве я просила об этом?

— Ты села пьяная за руль и попала в аварию. Уровень алкоголя в твоей крови был запредельно высоким. Это опасно, поэтому врачи…

— Ах, ты об этом…, — перебивает она, и в ее глазах мелькает что-то вроде понимания, а потом полное равнодушие.

— Ты помнишь?

— Конечно помню. Я поехала в магазин. Идти было слишком холодно, и я села за руль.

— Что ты сказала? — шок сжимает мне горло. Я чувствую, как волна гнева поднимается откуда-то из глубины души.

— Что я хотела пополнить запасы.

— София, ты же…

— Что? Беременна? — она фыркает слабой, циничной усмешкой. — Ничего страшного. Я столько лет не могла, а тут у меня получилось. Так что он никуда уже не денется. Тем более срок уже такой, что там всё надёжно.

Я сжимаю зубы так, что челюсти сводит. Как можно с таким безрассудством относиться к своему положению? Как? Руки так и чешутся дать ей подзатыльник.

— А ты подумала… ты хоть на секунду задумалась о том, что могли пострадать невинные люди? Что, если бы ты врезалась не в отбойник, а в толпу людей? Что, если бы там были дети?! — взрываюсь я, не в силах слушать ее слова.

В палату заходит врач, не позволяя мне продолжить. Я отступаю в сторону. Он проверяет ее пульс, давление, светит фонариком в глаза. Потом отходит к краю кровати, смотрит на неё, складывая руки на груди.

— Ну что, я могу поехать домой? — спрашивает она, снова пытаясь сесть.

— Еще нет. Во-первых, вы не до конца пришли в себя, и в вашей крови всё ещё довольно сильная доза алкоголя. А во-вторых... вам требуется операция. И мы ждали, когда вы придёте в себя, чтобы подписать согласие.

— Какая еще операция?

— Ваш ребёнок, — врач делает паузу, и его лицо становится каменным, профессионально-отстраненным. — Он мёртв. Нам необходимо его извлечь.

— Чего? — она замирает на секунду. Её лицо становится маской непонимания. Она подскакивает, едва не вырывая капельницу из руки.

— Спокойнее! Я понимаю, что вам сложно это принять, но у него была интоксикация. Вы выпили слишком много, и спирт, содержащийся в выпитом вами напитке, вызвал…

— Он мёртв? — она перебивает его, и её голос звучит не как вопрос, а как констатация чего-то невозможного.

Потом она начинает смеяться. Сначала тихо, недоуменно, а потом всё сильнее и сильнее, переходя в истеричный, надрывающий душу хохот. Женя осторожно отодвигает меня подальше от ее кровати. Я смотрю на неё, и мне становится страшно. За неё. За её состояние.

— Нет, нет, нет! Это вы убили моего ребёнка! — она кричит сквозь смех, и в нём уже слышны рыдания. — Я напилась из-за вас! Из-за вас всех!

Врач реагирует быстро. Он что-то набирает в шприц из небольшого флакона и, не говоря ни слова, вводит ей в капельницу.

— Я вколол ей успокоительное, — поясняет он, когда её тело внезапно обмякает, смех обрывается, а глаза закатываются и закрываются. — Кажется, она не в себе.

Женя выводит меня в коридор. Врач выходит следом. Я почти не держусь на ногах.

— Доктор, это нормально, что она настолько не в себе? — спрашивает Женя, пока я молчу, глотая ком в горле.

— Такая реакция на шоковую новость не редкость. Но в сочетании с её поведением, с тем, что вы рассказали о её мотивах и состоянии до аварии…, — он смотрит на меня. — Вы упоминали, что она пыталась вас шантажировать этим ребёнком?

Я киваю, не в силах говорить. А затем набираюсь сил и рассказываю всё как есть. Про её одержимость, про подложные тесты, про шантаж, про ненависть.

— Тогда это выходит за рамки обычной истерики, — вздыхает врач. — Ей нужна не только операция, но и помощь психиатра. И вам нужно принять решение. Либо вы, как ближайшая родственница, подписываете согласие на хирургическое вмешательство. Либо мы ждём, пока её состояние станет критическим и начнётся сепсис, или массивное кровотечение, и тогда сможем действовать без её и вашего согласия. Но это риск.

Я смотрю на Женю. Он молчит, давая мне понять, что это мой выбор. Он не давит. Он согласен на любое мое решение. Его глаза говорят о том, что я не обязана делать это, если не хочу.

— Хорошо, у вас есть время подумать, — говорит врач, видя мою растерянность. — И заодно… я бы настоятельно советовал устроить для неё консультацию психиатра. Прямо сейчас. Потому что то, что мы только что видели — это не просто горе. Это признак глубокого психического расстройства.

Он уходит, оставляя нас в холодном, пустом коридоре. Я опускаюсь на скамейку. Мне нужно подписать бумаги или дождаться момента, когда они смогут действовать без них. А еще я могу… постараться дозвониться до родителей. Это и их ответственность, которую они должны принять.