Развод. Я (не) буду твоей (СИ)

Глава 31

Карина

Я спускаюсь по лестнице. Ноги ватные. Мне нужно время, чтобы отдышаться, чтобы руки перестали трястись от выброса адреналина. В ушах еще звенит ее голос, полный ненависти. И тихий щелчок: “стоп”. Я сжимаю диктофон в кармане так, что пальцы костенеют.

С опаской оглядываюсь. Она не следует за мной. Хорошо, значит, я успею уйти.

— Женя? — вытаскиваю телефон из кармана и вслушиваюсь.

В трубке тишина, а потом резкий вдох и голос Жени, сдавленный, будто сквозь зубы.

— Карина? Ты меня слышишь?

— Слышу, — выдыхаю я, и голос звучит нервно.

— Карина, ты смогла. Слышишь? Тебе удалось! — в его словах не просто констатация. Там потрясение, облегчение и какая-то дикая, лихорадочная надежда.

Я выхожу из подъезда в холодную ночь. Воздух обжигает легкие. И тут же, резко распахнув дверь, из машины выскакивает Женя. Он почти бежит ко мне, не обращая внимания на сугробы. Его лицо, еще некоторое время назад искаженное тревогой, почти светится от счастья.

— Ты смогла. Боже, Карина, ты смогла! Ты заставила ее сказать это вслух! — он налетает на меня, обнимает, притягивает так сильно, что хрустят ребра. Он прибывает в каком-то восторге, в шоке, который обернулся для него настоящей эйфорией. — Я все слышал. Каждое слово. Эта….сука... она во всем призналась!

Я сама еще нахожусь в ледяном оцепенении, и не могу в это поверить. Неужели это конец?

— Женя, все… все же сейчас закончится? — шепчу я утыкаясь ему в грудь, и голос предательски дрожит. — Неужели мы сможем доказать ее вину?

— Поехали в участок, — говорит он, отпуская меня, но его руки все еще держат меня за плечи. — Прямо сейчас. Подадим заявление. Я знаю, что это нелегальная запись, но это же признание! Они обязаны принять ее!

Он сам не свой. В его движениях видна несвойственная ему порывистость. Он садится за руль, и машина рычит, выезжая со двора. Я прижимаю к груди сумку с диктофоном, словно святыню.

Мысли скачут, обгоняя друг друга. Участок, заявление, потом к родителям. Нам нужно сказать им все в лицо, показать, доказать, что София с самого начала лгала всем нам. Что их любимая, “несчастная” София, лгунья и преступница.

Ощущение справедливости разливается по жилам, вытесняя остатки шока. Мы сможем. Теперь мы сможем все исправить.

Мы приезжаем в участок. Это стандартное серое здание с тускло горящим синим прямоугольником “Полиция”. Внутри пахнет остывшим кофе и бумажной пылью. За стеклянной перегородкой что-то печатает скучающий сержант. Женя сразу берет все на себя, его голос тверд и официален. В отличие от моего, который все еще слегка подрагивает.

— Нам нужно подать заявление. По факту кражи.

— Ждите, сейчас выйдет свободный сотрудник, — тихо проговаривает он, не отрываясь от монотонной работы.

Мы ждем, держась за руки. Моя ладонь влажная от адреналина, его сухая и горячая. Он спокоен.

Через десять минут одна из дверей открывается. К нам выходит уставший капитан лет сорока пяти.

— Пройдемте.

Мы идем за ним по коридору. Заходим в кабинет. Небольшая комната с двумя стульями для посетителей, заваленный бумагами стол, старенький компьютер. На стене календарь с видами города и плакат о бдительности.

— Присаживайтесь, — отдает он приказ, и мы повинуемся.

— Ну? Что у вас? — уже мягче произносит он, включает компьютер и кладет перед собой на стол блокнот.

Женя начинает. Говорит четко, по делу. Рассказывает все с самого начала, про мою сестру, про вражду, про подозрения в краже биоматериала. Затем включает запись моего сегодняшнего разговора с ней. Он внимательно слушает.

Запись останавливается, и он протягивает ему диктофон как вещественное доказательство. Капитан еще раз включает, слушает, изредка задавая уточняющие вопросы. Записывает наши данные. Его лицо ничего не выражает. Он просто фиксирует факты.

— И что вы хотите? — спрашивает он, откладывая ручку, когда запись заканчивается.

— Мы хотим возбудить уголовное дело по факту кражи. У нас есть ее признание! — говорит Женя, слегка повышая голос.

— Признание, записанное скрытно, без ее ведома, — он откидывается в кресле, и оно жалобно скрипит. — Во-первых, доказательства, добытые нелегально, суд не примет к рассмотрению. А во-вторых, это всего лишь слова. Пустой звук.

— Что значит пустой звук?! — я не выдерживаю, и в голосе прорывается отчаяние. — Она все подробно описала! Она же призналась.

— Она скажет, что пошутила. Что вы ее спровоцировали, что она была не в себе. И ничего не изменится. У вас есть договор с клиникой о хранении материала? Акт об уничтожении, который она подделала? Что-то материальное?

— Клиника закрыта, — глухо говорит Женя. — Мне приходил отчет, что материал уничтожен. Документов у нас нет.

— Видите ли, — он разводит руками. — Если бы клиника еще работала, то мы могли бы попытаться направить запрос. Попробовать, найти что-то. Но… в вашем случае. Особенно с учетом того, что вам приходило оповещение об уничтожении…, — он делает небольшую паузу, откладывая ручку в сторону. — Поймите, меня правильно, но без документов... Это просто ваши слова против ее слов. Более того, — он смотрит на Женю с едва уловимым, циничным прищуром, — из ваших же слов выходит, что материал-то ваш. Может, вы просто... гульнули на сторону, а теперь пытаетесь перед женой себя выгородить? Так, мол, и так. Это не я, это она всё украла.

Женя напрягается. Я чувствую, как его рука сжимается под столом. Я кладу на нее свою, сжимаю, умоляя сдержаться. Внутри все кричит от несправедливости.

— Мы хотим добиться наказания! — сквозь зубы произносит Женя.

— Увы, — он пожимает плечами, и в этом жесте вся безнадежность системы. — Мы тут бессильны. Состава-то нет. Сходите к грамотному юристу, проконсультируйтесь. Может, эта запись хоть как-то поможет вам потом, в гражданском суде. Например, доказать, что он не отец, и избавиться от лишних трат в виде алиментов.

— Вы думаете, меня волнуют только деньги?! — вспыхивает Женя.

— Женя, все, — тихо говорю я, поднимаясь. В глазах темнеет от бессильной ярости и разочарования. — Пойдем. Мы ничего не можем сделать. И он тоже. Это не в его власти.

— И мы сдадимся? — он смотрит на меня, и в его глазах ярость, смешанная с болью.

— Нет. Но не здесь. Давай. Пошли.

Я оборачиваюсь к сотруднику, собирая последние крохи самообладания.

— Спасибо. Простите за его вспыльчивость.

— Да, бывает, — равнодушно кивает он. — Всего хорошего.

Он откидывается в кресле, и его взгляд устремляется куда-то мимо нас, к следующему делу, следующей бесперспективной истории.

Мы выходим в коридор. Молчим. Воздух в участке кажется еще более спертым и безнадежным. Выходим. Садимся в машину. Дверь захлопывается с глухим звуком. Женя бьет кулаком по рулю, с силой, от которой вся машина содрогается.

— Черт возьми! Получается, все зря? Вся эта возня, этот... этот наш триумф в ее квартире! Все это ничего не значит?

— Не знаю, что это нам даст, но…, — говорю я, глядя прямо перед собой на темную улицу. Голос звучит тихо, но в нем уже нет дрожи. — Но мы будем бороться. Пойдем к юристу, как он и сказал. Узнаем, может ли это хоть как-то нам помочь. Может, это правда снимет с тебя часть обязательств, если не удастся остановить все полностью.

Он поворачивается ко мне. В свете уличного фонаря его лицо кажется изможденным, но глаза все еще горят.

— Мы же не сдадимся, да? — спрашивает он.

Я беру его руку, все еще сжатую в кулак, и медленно разжимаю пальцы, вкладывая в его ладонь свою.

— Нет. Мы не сдадимся. На кону стоит наша семья. И мы будем за нее бороться.

Он сжимает мою руку в ответ, так крепко, что кости ноют. И в этом действии вся наша злость, все отчаяние и вся непоколебимая решимость идти до конца. Пусть система глуха. Пусть правда кажется беспомощной против циничной лжи. Мы будем искать свой путь.