Развод. Я (не) буду твоей (СИ)

Эпилог

Четыре года спустя

Карина

Мы с Женей сидим в нашей двухкомнатной квартире в маленьком городке у моря. За окном шумит прибой, а не гул мегаполиса. Воздух пахнет солью и печеньем, которое наша трехлетняя Альбина сегодня “помогала” мне печь. Сейчас она, умотав кота Ваську в бесконечной игре, свернувшись калачиком, дремлет вместе с ним на диване в гостиной.

Я стою у балконной двери, телефон прижат к уху.

— Здравствуйте.

— Добрый вечер, Карина, — голос узнает меня без представления. — Вы, в очередной раз, звоните узнать, как ваша сестра? — я прислушиваюсь к знакомому, спокойному голосу дежурной медсестры из того самого психоневрологического диспансера, что теперь находится в тысяче километров отсюда.

— Да. Простите за беспокойство.

— Ничего страшного. Она в полном порядке. Готовится к выписке.

Сердце делает двойной удар. От облегчения и от той вечной, приглушенной, щемящей боли.

— Она в порядке?

— Да. Ей уже лучше. Сегодня она спрашивала про вас. Интересовалась вашим здоровьем. Вы ей не звонили?

Я закрываю глаза. Звонила. Утром. Она говорила тем же светлым, чуть детским голоском, который появился у нее после… после всего. Рассказывала, как кормила голубей во дворе диспансера, как няня помогла ей заплести косу. Ни слова о прошлом.

Его для нее не существует. Тяжелая и глубокая психологическая травма стерли годы. Ее сознание остановилось где-то на пороге лет семнадцати-восемнадцати. В том времени, когда мы еще делили одну комнату и секреты, и она не смотрела на все, что принадлежит мне, с завистью, а просто разделяла это счастье со мной.

— Звонила. Мы немного поговорили, но я решила узнать и у вас.

— Правда? Вы делаете успехи. Я думаю, что совсем скоро она окончательно восстановится. Жаль только, что она ничего не помнит. Память — такая сложная вещь.

“Жаль”.

Да. Жаль ее потерянные годы, ее сломанную жизнь, ее несостоявшееся материнство, пусть и задуманное как оружие. Жаль ту взрослую, сложную, ненавидящую женщину, которой она была. И одновременно я молюсь, чтобы эта амнезия была прочной. Чтобы тот ужас никогда не вернулся.

— Вы правы. За ней кто-то присматривает?

— Да, няня, которую вы наняли. Она хорошо ухаживает за ней. Учитывая состояние вашей сестры, ей требуется постоянный уход.

— Спасибо вам еще раз. Проследите, пожалуйста, чтобы ее няня была внимательна.

Сбрасываю вызов и опираюсь лбом о прохладный косяк балконной двери. За спиной слышу мягкие шаги.

— Ну что? — Женя подходит, обвивает руками мои плечи, его ладони ложатся на мой заметно округлившийся живот.

— Её выписывают, — говорю я, не оборачиваясь. — Сегодня надо будет ещё раз позвонить няне, спросить, всё ли в порядке. Может, ей стоит повысить оплату. Наверное, тяжело возиться с человеком, который в свои годы ведет себя как ребенок, за которым то и дело надо приглядывать.

— Она и так получает вполне прилично, — его голос мягкий, но в нем звучит легкий упрек моей чрезмерной тревоге.

— Знаю. Просто я не понимаю…, — голос срывается, как это бывает все последние три года, когда речь заходит о родителях. Плюс еще мои гормоны, которые то и дело скачут туда-сюда. — Как они могли? Как они могли бросить её, когда узнали, что она практически всё забыла и превратилась в ребёнка? Как они взяли и оставили её в этом диспансере, а сами… уехали?

После шока от записи, после краткого периода растерянности и попыток оправдаться, они просто… сдались. Столкнувшись не с хитрой, манипулирующей дочерью, а с беспомощным, травмированным ребенком в теле взрослой женщины, их “любовь” оказалась бумажной.

Они оплатили первые месяцы лечения, а потом, сославшись на возраст и нервы, просто перестали приезжать и звонить. Они полностью отказались от Софии, словно она посторонний человек. И если бы мне не позвонили из клиники и не сказали, что сестра осталась без присмотра, то я бы и не узнала об этом.

— Ты ещё чему-то удивляешься? — тихо спрашивает Женя, прижимаясь щекой к моим волосам.

— Нет, но…, — я поворачиваюсь к нему, ищу в его глазах понимание. — Я бы хотела, чтобы они лично ухаживали за ней. Да, она сделала много ошибок. Но она осталась одна. Их дочь. Она совсем одна, понимаешь? И родители не должны были от нее отказываться, словно она какой-то котенок, которого можно взять и выбросить, если надоел. А если бы на ее месте была я? Они бы поступили точно так же и это… так омерзительно.

Он берет мое лицо в свои ладони. Его глаза такие же глубокие и спокойные, как и всегда. Они смотрят на меня без осуждения, но с какой-то решимостью.

— Карин, успокойся. У тебя есть я. Но, ты же не собираешься ехать к ней?

Я мотаю головой. Не собираюсь. Мы и так делаем для нее куда больше, чем сделал бы кто-то другой.

— Вот и правильно. Ты же помнишь, что тебе сказали врачи? Вам нельзя встречаться. Это может вызвать её воспоминания, и тогда всё станет ещё хуже. Ты же не хочешь, чтобы она опять попала в больницу?

Я мотаю головой. Нет. Не хочу. Страх перед тем, чтобы снова увидеть в ее глазах ту злобу, тот холодный расчет, тот цинизм куда сильнее жалости.

— Ну вот. Ты и так компенсируешь слишком много. Ты ей помогаешь. Пусть так и остаётся. У нее есть хорошая няня, крыша над головой, лечение. Ты даешь ей шанс на спокойную жизнь. Ту, которую она сама у себя украла.

Он прав. Всегда прав, когда я начинаю тонуть в чувстве долга, граничащем с саморазрушением.

— Ты прав. Прости.

— Не за что прощать. Лучше расскажи, как вы там? — он гладит мой живот, и его лицо озаряется той удивительно нежной, беззащитной улыбкой, которая бывает только у него.

— В порядке. Сегодня не вредничает.

— Потому что я ему сказал не тревожить тебя.

Я улыбаюсь. “Ему”. Мы специально не стали узнавать пол ребенка. Для нас это чудо. Просто чудо. Желанное, выстраданное, чистое, но кажется, Женя чувствует, что у нас будет сын.

— А Альбина?

— Уже спит. Умотала кота и вместе уснули. Она совсем не капризничала сегодня.

— Разве наша дочь способна на такое?

— Не знаю. Пока не замечала.

— Вот и не замечай. Иди сюда.

Он притягивает меня к себе. Обнимает. И в этом объятии, в тепле его тела, в тихом ритме его сердца под моей щекой, в мирном посапывании дочери из гостиной и легком толчке новой жизни под сердцем, я чувствую себя не просто счастливой. Я чувствую себя в полной безопасности. В крепости, которую мы с ним построили из обломков прошлого, из прощеных обид, из выстраданного доверия.

Я смотрю в темнеющее окно, где уже зажигаются первые огни на набережной, и тихо надеюсь. Надеюсь, что нам больше никогда не придется переживать весь тот кошмар. И надеюсь, что моя сестра когда-нибудь, пусть и с пробелами в памяти, пусть и, оставаясь навсегда немного ребенком, окончательно поправится.

И всё же построит свою семью. Именно свою. И не будет вмешиваться в чужие жизни и уж тем более рушить их. И я желаю ей этого от всего сердца. Даже несмотря на всё, что мы пережили по её вине.

Потому что счет закрыт. Каждый в этой истории заплатил сполна. Мы расплатились потерей иллюзий и годами борьбы. София своей памятью, рассудком и будущим.

Мои родители… я надеюсь, что они будут нести в своём сердце этот груз ответственности, равнодушия и предательства до конца своих дней. И эта ноша, я знаю, будет тяжелее любых коробок, которые мы когда-либо упаковывали.

Женя целует меня в макушку.

— Всё хорошо, — шепчет он. — Всё уже позади. Впереди только мы.

Я киваю, прижимаясь к нему крепче. Да. Позади. А впереди шум моря, смех нашей дочери, первый крик нашего второго малыша. И тихая, прочная, выстраданная жизнь. Та самая, за которую мы так отчаянно боролись. И в конце концов мы ее отвоевали. И теперь она только наша.