Развод. Я (не) буду твоей (СИ)

Глава 27

Женя

Дорога к её дому — это марш-бросок по собственной ярости. Я еду на пределе, едва замечая светофоры. В голове каша. Вспомнить. Надо вспомнить.

“Очень давно”. Это ключ. Но я не могу найти в памяти ни одной зацепки. Только пустота и растущее от этого бешенство. Одновременно я прокручиваю, как преподнести все Софии про развод.

Надо бить наотмашь, её же оружием. Фактами и холодной жестокостью. Карина сейчас одна, ждет моего возвращения. Она верит мне. И я не имею права проиграть.

Я паркуюсь у её хрущёвки, выхожу из машины и закрываю дверь с такой силой, что она чуть ли не слетает с петель. Подъезд воняет кошачьей мочой и отчаянием. Я взлетаю по лестнице, через две ступеньки, и сердце колотится не от нагрузки, а от адреналина. Вот её этаж. Вот её дверь. Я не звоню, я колочу в неё кулаком. Удары гулкие, злые, как выстрелы.

Секунды томительного ожидания. Потом щелчок. Дверь приоткрывается. София. В коротких, откровенных шортах и простой майке. В руке бокал. В нём что-то красное, похожее на вино, но меня это не волнует. Мне плевать, чем она занимается и как губит свою жизнь.

Увидев меня, её глаза округляются от удивления, но почти мгновенно в них появляется привычное, сладкое, хищное любопытство.

— Это что за визит? Скучал? — голос сиплый, игривый.

Я прохожу внутрь, толкая дверь плечом. Квартира в беспорядке, пахнет застоявшимся воздухом и… вином.

— Заткнись, — рычу я, обрывая её на полуслове.

Она отступает на шаг, но не пугается. Наоборот, ее губы растягиваются в ухмылке.

— Ой, какой сердитый. Что случилось, Женечка? Карина не дала?

Я замечаю почти пустую бутылку от вина на столе.

— Почему пьешь? Ты же беременна, черт возьми! Где твой материнский инстинкт к ребенку, который, как ты говоришь, от меня и по любви?

Она смотрит на бокал, потом на меня, и её лицо освещает торжествующее понимание.

— А, вот оно что. Теперь ты заботишься о нашем ребенке? Понял, что он всё же твой? Смирился?

Этой фразы достаточно, чтобы сорвать все предохранители.

— Он не мой! — мой крик сотрясает стены её убогой берлоги. — Я здесь не из-за твоего вымышленного ребёнка!

— Да ладно тебе, — она отпивает вино из бокала, делая это демонстративно. — Мужчины ко мне не приходят просто так. Особенно такие злые. Ты бы не приехал, если бы не был уверен.

— Я здесь, — я делаю шаг к ней, заставляя её отступить к стенке, — потому что Карина настояла на РАЗВОДЕ!

София давится вином. Кашель рвёт её горло. Она хватается за грудь, глаза вылезают из орбит.

— Чего? Не ври!

— Не ври?! — я вырываю у неё бокал и швыряю его в раковину. Стекло разбивается с оглушительным треском. — ТЫ это говоришь МНЕ?!

Я достаю телефон, дрожащими от ярости пальцами открываю приложение и сую ей в лицо экран. Там, среди кучи других уведомлений, одно единственное, которое рвет мою душу на части. Из ЗАГСа с темой: “Ваше заявление зарегистрировано и принято к рассмотрению”.

— Читай, сука! ДОВОЛЬНА? Ты этого хотела? Хотела разрушить всё? Ну поздравляю! Ты преуспела! Мы подали на развод! Твоя сестра сейчас рыдает в нашей пустой квартире, а я стою здесь и смотрю на твою ехидную рожу! Ты добилась своего! Теперь ты счастлива?!

Я кричу. Кричу так, что горло рвётся. Я выпускаю всю боль, весь страх, всю накопившуюся за эти недели ярость на неё, на эту ведьму, что отравила наши жизни.

София стоит, прижавшись к стене. Сначала на её лице шок. Настоящий, не наигранный. Потом он медленно тает, сменяясь сначала недоумением, а потом… странным, леденящим удовлетворением. Не радостью. Нет. Удовлетворением хищника, который загнал жертву в угол.

— Наконец-то, — выдыхает она, и её голос становится тихим, почти мечтательным. — Наконец-то она проявила хоть каплю здравого смысла. Хотя жалко, что мне понадобился такой толчок.

Её спокойствие выводит меня из себя сильнее любой истерики.

— Толчок?! Ты и есть этот “толчок”! Ты разрушила всё! Зачем?!

— Ребёнку нужен отец, — говорит она просто, как будто объясняет очевидное. — Ты его отец. Значит, ты будешь с нами. Я так решила. А она… она только мешала нашему счастью. Теперь не будет мешать.

Она отталкивается от стены, её поза снова становится вызывающей, властной.

— Я жду тебя в любое время, Женечка. Когда остынешь. Когда примешь неизбежное. Буду ждать. Вместе с нашим сыном.

Я смотрю на неё, на это воплощение безумия и расчёта, и меня переполняет такое отвращение, что я боюсь просто дотронуться до неё, чтобы не оскверниться. Всё, чего я хочу — это уйти отсюда как можно скорее. Прочь. Очистить лёгкие от этого воздуха и выдохнуть.

Я смотрю на неё. Она поверила. Искренне поверила в то, что мы разводимся.

Мой шаг сделан. Теперь надо ждать. Ждать, когда она оступится.

Я разворачиваюсь и ухожу, хлопнув дверью. Лечу вниз по лестнице. В машине бью кулаком по рулю, пока не немеет рука.

— Успокоиться. Мне надо успокоиться. Я бросил в нее факт о том, что мы разводимся. Я сделал это, и теперь надо немного подождать. Подождать, когда она расслабится и совершит ошибку. Фатальную ошибку, которая выведет ее на чистую воду.

В этот момент на телефон приходит новое оповещение. Сухой текст: “По заявлению проведена проверка. Оснований для возбуждения уголовного дела не установлено. Заявительнице разъяснено об ответственности за заведомо ложный донос”.

Хорошо. Хоть что-то. Одним пятном на репутации меньше. Но это слабое утешение.

Мне нужно выговориться. Нужен трезвый взгляд со стороны. Я завожу машину и еду к Ване. Единственному, кто знает всю подноготную и не лебезит.

Он открывает дверь своей однушки, пахнущей пиццей и одиночеством.

— Чего так поздно? Опять скандал? — по его лицу видно, что он всё понимает.

Я вваливаюсь внутрь, падаю на диван, закрываю лицо руками.

— Карина… мы подали на развод. Формально. Чтобы усыпить бдительность ее сестры.

— Жёстко. Думаете, поможет? — присвистывает он. — Ты сказал ее сестре? Как она отреагировала?

— В шоке была. Но теперь… теперь она ждёт. Ждёт, когда я “приму неизбежное”. Считает, что выиграла.

— А ты? — Ваня садится напротив и смотрит на меня серьёзно.

— Я ничего не принимаю! Я не понимаю! — вскакиваю и начинаю мерить комнату. — Откуда эта уверенность, Вань? Она не блефует. Она ЗНАЕТ, что я отец. Она уверена в этом. И мы ездили в клинику, в которой Карине показалось, что медсестра что-то знает. Она… она сказала: “Очень давно”. Как давно? Я ничего не помню! Ничего!

Ваня молчит, обдумывая.

— Давай по порядку. Ты уверен, что не мог с ней переспать. Ни пьяным, ни трезвым. Значит, она достала твой биоматериал.

— Это и ежу понятно, чёрт возьми! Но я не понимаю, как.

— Тогда копайся в памяти. Ищи то, о чем забыл.

— А я чем занимаюсь?

Мы замолкаем. Тупик. Потом Ваня вдруг хлопает себя по лбу.

— Стой. А ты… материал не сдавал в клинику? Ну, не знаю. Может, на всякий случай. Может, с Кариной как-то обсуждали. Если ее сестра не могла достать его как-то иначе, то это единственный вариант. Не сама же она его взрастила в пробирке.

Я оборачиваюсь к нему, не понимая.

— Ты имеешь в виду…, — кажется, мозг отключается окончательно.

— Сперму. Для анализов, для криоконсервации, черт знает для чего ее еще сдают. Может, лет пять, десять назад?

Время останавливается. Комната плывет перед глазами. Лет пять назад. Одна частная клиника…

Старая, которая потом закрылась. Я помню холодное кресло, неловкость, баночку... Мне сказали, что образец будет храниться год, потом его утилизируют. Год. Я выкинул это из головы. Проблему со здоровьем решили.

Мы тогда только-только сошлись с Кариной. У нас был букетно-конфетный период. Мы оба были увлечены друг-другом так сильно, что я просто стер эту информацию из своей памяти. Потом мне пришел отчет о том, что материал утилизирован и забил.

— Я…, — голос срывается. — Я сдавал. Лет пять назад. В клинике. Но материал должен быть утилизирован. Мне приходил отчет. Я…

Ваня смотрит на меня, и его лицо медленно меняется. От сосредоточенности к догадке, а потом к полному, леденящему ужасу.

— А где тогда работала София? После института?

Я замираю. Ледяная волна ползёт от копчика к затылку.

— Она… Карина говорила, что она устраивалась лаборанткой. Рассылала резюме. В том числе в… в частные медицинские центры, — озаряет меня. — Но ведь это невозможно.

В глазах у Ивана вспыхивает понимание, такое страшное и очевидное, что меня от него тошнит.

— Твою ж мать…, — шепчет он, откидываясь на спинку стула. — Она могла… Боже, Жень, она могла его достать. Сохранить. И использовать. Сейчас. Через пять лет. Для искусственного… Ты же говорил, что она пыталась делать ЭКО. Сколько у нее было попыток?

— Я не знаю… я не интересовался. Мне было все равно.

— Кажется, ты тот еще “везунчик”, раз именно на твоем материале у нее все получилось, — ржет он, но это какой-то истерический, сочувственный смех. — Тебе бы… заяву на нее накатать. Это так-то, уголовка, если сможешь доказать кражу материала. Так что…

Он не может договорить, но это и не нужно. Картинка складывается сама. Ужасающая, но… безупречно логичная.

“Очень давно”. Пять лет назад. “Настолько, что кажется, это уже невозможно”. Невозможно, потому что я уже получил информацию о том, что материал уничтожен. Мой биоматериал. Её доступ. Её одержимость. Её победа.

Получается, что еще тогда… когда мы только начали наши отношения с Кариной, ее сестра уже искала повод, чтобы расстроить их. Отсюда ее взгляды в мою сторону, которые я всегда принимал за заботу о сестре и беспокойство.

Я стою посреди комнаты друга и чувствую, как мир раскалывается на “до” и “после”. Я был жертвой чудовищной, необъяснимой лжи. Теперь я стал жертвой чудовищного, расчётливого преступления. И этого я уж точно не оставлю просто так.