Развод. Я (не) буду твоей (СИ)

Глава 37

Карина

Бежевые стены больничного коридора кажутся мне цветом безысходности. Женя молча сидит рядом, его рука тяжёлым якорем лежит на моём плече, не давая разлететься в клочья.

Мы ждём. Ждем врача, ждем новостей, ждем торнадо в лице моей семьи. Потому что я уже позвонила родителям. Голос у матери был пронзительным, как сигнал тревоги, когда я ей рассказала о случившемся.

— Что случилось с моей девочкой?! — кричала она в трубку.

Моей девочкой. Она всегда была её девочкой.

И вот они здесь. Мы слышим их быстрые шаги Вскоре они появляются из-за угла. Замирают рядом с нами. Запах папиного одеколона и маминых духов проникают в легкие. Смесь, от которой меня всю жизнь тошнило в моменты стресса.

Мать даже в панике выглядит собранной. Но глаза… они полны обвинения. Она не смотрит на меня. Она уставилась куда-то сквозь меня.

— Где она? Что вы с ней сделали? — первый вопрос отца звучит не как просьба о информации, а как предъявление обвинения.

— Она в своей палате. Сейчас ее осматривают, — глухо говорит Женя, поднимаясь, чтобы заслонить меня. — Врач скоро выйдет.

— Осматривают?! — мать ахает, заламывая руки, но жест театральный, отточенный годами. — Боже мой! Как такое могло случиться? Она же всегда была аккуратна за рулем! Это вы! — её палец тычет сначала в меня, потом в Женю. — Это из-за вас! Вы её довели! Вы всё устроили!

Слова бьют, как камни. Я внутренне сжимаюсь, но Женя даже не дрогнул.

— В чем именно вы нас обвиняете? Хотите сказать, что это мы устроили аварию? Ваша дочь сама села за руль.

— Не играй в слова! — взрывается отец. Его лицо багровеет. — Вы же на неё давили! Из-за этого вашего… вашего скандала с ребёнком! Она переживала! Не спала ночами! — он говорит так, словно в курсе всех её душевных терзаний.

— Вы не хотели ребёнка, и всё подстроили, чтобы его не было! — мать выкрикивает это с такой уверенностью, с такой истеричной убежденностью, что у меня в глазах темнеет.

В их картине мира мы те, кто способен на нечто подобное, а София — невинная жертва. И даже пьяное вождение, ещё не озвученное им, наверняка, в их версии, будет нашей виной.

Внутри что-то обрывается. Та самая последняя, истончившаяся до ниточки, связь, которая ещё как-то держала меня в поле их гравитации. Годами накопившаяся горечь, несправедливость, боль от того, что меня никогда не слушают, не слышат, не верят…. всё это поднимается откуда-то из глубины души. Встает комом в горле и вырывается наружу.

Я встаю. Встаю рядом с Женей. И чувствую, как меняется моя осанка, моё лицо. Вместо покорной, вечно виноватой дочери, встаёт женщина, у которой украли слишком много.

— Замолчите, — говорю я тихо, но так, что мать на миг замирает. — Просто закройте рты и послушайте. Вы хотите знать, что случилось на самом деле? Хотите знать, кто здесь настоящая жертва, а кто воровка и лгунья?

Я не жду от них ответа. Мои пальцы сами находят в сумке диктофон. Я кладу его на пластиковый стул между нами и нажимаю кнопку воспроизведения.

— …украла его материал и разместила в новой клинике… сохранила его… почему бы и нет… получилось! С ним! Он должен быть моим... подам на отцовство… если он не захочет на мне жениться, то как минимум будет содержать меня и ребенка… это огромный такой плюс…

Голос Софии, пьяный, циничный, полный ненависти и торжества, заполняет мёртвую тишину коридора. Мать замирает, будто ее ударило током. У отца из рук падает телефон, который он сжимал, готовый кому-то звонить.

Они слушают. Их лица меняются. Сперва недоверие, потом растерянность, затем медленное, ужасающее прозрение. Материнская рука тянется к горлу, будто ей не хватает воздуха. Отцовская шея наливается багрянцем уже не от гнева, а от стыда.

Запись заканчивается тихим щелчком.

Наступает гробовая тишина. Прерываемая только доносящимися издалека звуками больницы. Мать смотрит на диктофон, словно на ядовитую змею. Потом её взгляд медленно ползёт ко мне. В её глазах не просто шок. Там крах. Крах всего её мироустройства, где София была хрустальной вазой.

— Это… Это неправда…, — шепчет она, но в её голосе нет уверенности. Есть мольба. Мольба сказать, что это шутка.

— Правда, — отрезаю я. Холодно. Без эмоций. Эмоции сгорели дотла. — Она сама во всём призналась. Она украла его материал. Подсадила себе. Она рассчитывала на деньги и на то, что я ей безоговорочно поверю. Брошу Женю. Порву с ним все связи. А вы…, — мой голос дрожит, но я не позволяю ему сорваться, — вы всё это время обвиняли нас. Вы поверили ей, даже не попытавшись выслушать нас. Не попытавшись просто спросить: “Карина, Женя, что происходит?”. Вы сразу приняли ее сторону. Сразу решили, что это мы монстры.

Отец пытается что-то сказать, издать звук, но получается только хриплый выдох.

— Я не хочу вас больше знать, — говорю я, и от этих слов у меня внутри все леденеет, но одновременно с этим мне становится невероятно легко, как после долгой болезни. — После сегодняшнего. После того, что вы только что наговорили. Вы больше не мои родители. Вы те, кто боготворит Софию. С ней и оставайтесь.

Я поворачиваюсь, собираясь уйти. Но оборачиваюсь, чтобы рассказать им всю правду. Самую жестокую. Самую необходимую.

— Она беременна, да, — говорю я, глядя на их побелевшие лица. — Ребенком, зачатым украденным материалом. И именно ваша София села за руль в состоянии сильнейшего алкогольного опьянения и врезалась в отбойник. Врачи сообщили нам, что ее ребенок мертв. Именно из-за ее глупости. Она сама убила его, когда вливала в себя литры алкоголя. И вы должны подписать согласие на то, что теперь этого невинного ребенка извлекли. Вы. Ни я, и никто другой, а именно вы. Это ваша дочь и ваша ответственность. Это уже не просто слова. Это реальность. Жестокая и несправедливая, которую вы так любите игнорировать.

Я вижу, как они оба бледнеют ещё больше. Отец хватается за спинку стула. Мать просто качается.

— Так что хватит играть в обиженных и выяснять, кто виноват. Ваша золотая девочка лежит там, и её судьба в руках врачей и, отчасти, в ваших. Примите решение, что делать. Или ждите, когда его примут за вас.

Я поворачиваюсь к Жене. Он смотрит на меня. Я беру его руку. Её тепло — единственная реальная опора в этом холодном, чужом мире.

— Пойдем, — говорю я ему. — Нам здесь больше нечего делать. Дальше вся ответственность лежит на них.

Мы идем по коридору, оставив за спиной двух растерянных людей, чья картина мира только что рухнула с оглушительным треском. Я не оборачиваюсь.

За нашей спиной не звучит ни единого слова. Вместо этого я слышу тихие, всхлипывающие звуки. Это мама начинает рыдать, но я не оборачиваюсь. Это уже не моя боль. Это их выбор. Их расплата. А мне теперь предстоит жить с этой новой, страшной пустотой, которая у меня осталась вместо семьи. И искать опору в человеке, который идет рядом со мной, крепко сжимая мою руку в своей.